Я закрыл лицо руками. Её оскаленная пасть была перед моими глазами. Не знаю, что было потом. Она исчезла. Это была она. Точно. Снова преследует меня. Зачем они привели ее? Идут, оглядываются на меня. Куда она исчезла? Прыгнула на меня и исчезла. Во мне? Это был ее призрак. Она же умерла, я сам видел. Сколько раз я видел это. Призрак. Он везде. В каждой вещи. В каждом существе. Следует за мной. Сзади? Нет. Призраков не бывает. Это была она. Она не умерла. А как же ангелы и демоны? Они же призраки. Нужно быть собраннее и осторожнее. У них другая собака. Сейчас. Но была та. Черная. Ушастая. Но я же не виноват. Не виноват. Я просто спросил, что это? Я же не рулил! Что ты хочешь от меня?! Ведь давным-давно ты укусила меня за палец, помнишь? Так что мы в расчете!
Надоела жвачка. Куда-нибудь выбросить. Ни одной урны. Мусорить не хочется. А что если жвачки нужно выкидывать только в урны? Вдруг это повлияет на твою судьбу, карму - сделает ее хуже. Одна брошенная в траву жвачка станет на весах Всевышнего той последней каплей, которая не позволит тебе попасть в рай. Ведь никогда не знаешь своего счета в божественной канцелярии. Эта неопределенность отягощает. Жевать невозможно - выплюну в руку.
Я нес жвачку в руке. Он шел передо мной. Лысина отливала на солнце. Он поднял руку, погладил то место, где раньше были волосы, и, кажется, мимолетным движением понюхал ладонь. Было так тошно от возможности испортить судьбу, от ощущения во рту - когда пережуешь. Эта лысина показалась мне созданной для этой жвачки. И в мареве мыслей я медленно прилепил ее ему на голову. Сразу же, как всегда, раскаялся. Мысленно обнял его и поцеловал - в лысину же. Обогнав незнакомца, я выбросил жвачку в урну. Рай был все ближе.
Не опаздываю ли я? Хотелось бы увидеть, как он выходит из поезда, как смотрит по сторонам, на часы, как движется. Тяга к кинематографичности.
Подъехал тогль-тен. Побежал. Боится не успеть. Трамваи - любимчики фотографов и художников. Особенно импрессионистов. Люблю, когда размыто. Никаких изъянов. Можешь вообразить что хочешь. Люблю вглядываться в призрачные, скелетные лица людей на картинах импрессионистов. Находить там лица рыб или куриц. Рассматривать личинку бабочки в намазанном пальцем солнце. Картины импрессионистов нужно рассматривать вплотную. Лица людей из двух штрихов. Куки и ноги как палки. Додумывать им части лица и тела, которые художник оставил на наше усмотрение. Сочинять этим людям истории. Представлять, как они выглядят на самом деле. Издалека в них нет ничего особенного. А еще можно подходить и отходить. Подходить и отходить. Проявляя людей и исчезая их. Красные пятна вместо лиц. А в Руанском соборе проявляется лицо из крика Мунка. Если встать в одном метре от картины. И лысый полез. Какие же это разные люди. Лысый и бритый.
На этом трамвае я успеваю. Если бы на следующем, то пришлось бы успевать. Нужно проехать семь остановок. Семь остановок - как звучит. Семь раз остановиться - для чего? Подумать? Семь раз подумать, один раз сделать? Или, может быть, восьмой раз тоже подумать - думать же интереснее, чем делать. Зачем тратить этот раз на действие, если можно потратить его на мысль.
Лязг колес в повороте - от него не избавиться. Если машина времени существует, то это трамвай. Без водителя, конечно, немного не то, но все-таки - атмосфера. Пешеходы спешат из окна в окно. Парень покупает маковую плюшку в передвижной лавочке. Теплый хлеб - незабываемый запах. Все прохожие чувствуют - поглядывают, оборачиваются. Кажется, я тоже чувствую.
У собак настолько острый нюх, что они чувствуют не запах хлеба, а запахи его составляющих и оттого не могут в полной мере насладиться запахом собственно хлеба. Совершенство несовершенно. Счастье не в совершенстве. Счастье в несовершенстве. В несовершенстве быть собакой. И раскладывать мелодию запаха на ноты. На множители. В ряд Тейлора. Восхитимся же, и воздадим хвалу собачьему носу - самому совершенному из всех носов. Тэвери все ближе.
Мужчина с аэродинамическим лбом. Может быть, он брат или отец девушки с аэродинамическим лицом. Они могли бы дать аэродинамическое потомство. Руки длинные, похожи на весла.
- Если бы у меня были крылья, я бы весь город разрушил! Мальчик рассказывает отцу. С подъемом, на вдохе, звонко. Отец слушает, глядя в журнал. Икар и Дедал. Хорошо, что у него нет крыльев. Ангелочек - еще не заслужил. Указывает пальцем в журнал.
- Машиииина.
- Да. Называется Пе-жо.
- Жо-пэ.
- Пе-жо.
- Жо-пэ.
- Пе-жо. Отец с улыбкой.
- Жо-пэ. Озорной ребенок смеясь. А это что?
- Шлагбаум.
- Шлангбаут.
- Шлагбаум.
- Шлангбаут.
У отца пальцы похожи на головастиков - ногти крупные и круглые, как лицо простака. А у сына не такие - вытянутые - в маму.
Площадь памятников. Памятник бомбе, полупроводникам, углероду. Сейчас проскрипим направо, на Грандахм-стрит. И если не выходить, то можно доехать до публичного дома, что напротив пожарной станции. Высокая старинная каланча устремлена вверх - символизирует - похожа на маяк. Так и хочется залезть.
