Поезд показался вдали, в дали, в дымке. Предвестник. Если бы у меня было черно-белое зрение, я бы насладился его приближением вдвойне. Поезда медленно стареют. Почти как люди. Кажется, что будет двигаться все медленнее и медленнее, но никогда не остановится. Стрела, летящая в спину Ахиллесу, который тщится догнать черепаху.
Двери открылись и поезд выдохнул - людей.
Облака пара рассеивались, клубясь. Я вышел в облака, на перрон. Аромат сдобы, которую поспешно ел носильщик в двух шагах от меня, тянулся в воздухе ванильной лозой, и это был аромат свободы. Я обвел взглядом пестро-серую толпу, спешащие чемоданы и поспешил со своим чемоданом к выходу. Сделав несколько шагов, я увидел Чари. Он стоял неподвижно и ровно, глядя на меня с легкой усмешкой, как бы чуть с высоты. С высоты, которую можно простить. Темные глаза его смотрели с едва уловимым прищуром, в узоре губ угадывалась линия латиноамериканского континента, одежда была незатейлива: серый балахон, черные штаны, красные, видавшие виды кроссовки. Незаурядность внутреннюю он как бы скрывал под заурядностью внешнею. Не для того, чтобы что-то скрывать, а чтобы не досаждали. Во всем его виде, простом и прямом, при известной проницательности можно было угадать творческую волю. "Дорога там, где иду я". Если бы он был книгой, ему бы пошло такое заглавие.
Кажется, с последней нашей встречи у него появились залысины. Что вперед, лысина или седина? - иногда я задаюсь этим вопросом. Что выбрать? У каждого из этих состояний свои преимущества. Лысина - гладкость. Это загадочное состояние гладкой головы, мне пока что неведомое. Седина - это все-таки статус, что ни говорите, а седой человек повидал жизнь. Даже не знаю. "Всё, пожалуйста".
Как там Руби, интересно? Занятно, что за весь этот год я никогда не скучал по ней так сильно, как сейчас, за, может быть, несколько часов до встречи. "До встречи", - когда-то прощались мы. И я отворачивался последним
он вышел из вагона последним. На перроне никого уже не было - все разошлись. Огляделся по сторонам с привычным выражением - словно над головами. Как оглядываются в кино, выходя на переполненный вокзал. Кажется, не узнал меня, пошел навстречу - и тут разглядел. Улыбка изменила его слегка вытянутое лицо, так что он стал похож на утенка из старого мультика. Вскинул свободную от чемодана правую руку и помахал мне - словно нас разделяла толпа.
Чемодан?
Одет он был незатейливо. Ботиночки, брюки, не то кофта, не то жилет, - все ношеное уже не первый год. Но очень как-то все шло одно к одному. Это у них с Руби в крови. Ростки древних корней. Их отец принадлежал к какому-то шотландскому клану. Когда у него не заладились дела на швейной фабрике (которую он построил в молодости еще со своим отцом), он свалился в колодец. Специально или нет - неизвестно. Фабрику и дом пришлось продать, чтобы заплатить долги. Мать, никогда до этого не работавшая, устроилась поварихой. Иногда присылает нам с Руби вкусную еду. Денег не принимает - дарим подарки.
Вокзалы созданы для объятий - и мы не были оригинальны. Тэвери сдал чемодан в камеру хранения (оказывается, он решил переехать). Это в его стиле - просто приехать с чемоданом.
Мы вышли из здания вокзала, античный портик с четырьмя колоннами остался за нашей спиной. Освещенные солнцем мы спускались по ступеням лестницы
каждый шаг был легок и пружинист. Сбежав по лестнице, словно древнегреческие школьники, мы шли куда-то, ведомые внутренним чувством направления, как ходят слепые. Смотрели мы мало, видели еще меньше, а если и видели, то совсем не то.
- Ну и как ты опишешь город?
- Пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж...
- Я понял.
- И это лишь малая часть пиздежа, с которым мы имеем тут дело. Люди тут так приспособлены к приему и передаче информации, что это действует как маскировка. Такие глупые люди встречаются, просто немыслимо. Но пока не узнаешь человека поближе, не можешь его распознать. Говорит как все, и всё то же самое. И они здесь не могут молчать. Им обязательно нужно что-нибудь произносить - хоть что-нибудь, но произносить. Это даже не разговор, это - произношение.
- Страх молчания? Может быть, это не так уж и плохо, говорить ни о чем?
- Говорить ни о чем - это не плохо. Это даже некоторое искусство - говорить ни о чем. Но это совсем не то же самое, что пиздеж. Если над твоей головой сгущаются бесцельность, какая-то безысходность - ты стал участником пиздежа. Если в разговоре что-то развивается, проясняется или наоборот запутывается, погибает, то в процессе пиздежа, а кроме как процессом, это больше никак не назвать, в этом процессе - ничего не происходит. Это как чесотка. Чешешь, чешешь - а чешется только еще больше. Здесь крайне редко можно встретить оригинальное мнение. Даже если они и говорят что-то свое, это все равно все подсмотренное, не их. В больших городах люди привыкают, что все есть. Еда, мысли. В их головах столько всего много, что они всегда находят ответ, но не придумывают его. В некотором роде они даже отучаются думать.
