Я догнал Чари на мосту, он стоял, опустив руки и безмолвно глядя на меня, вода стекала по нашим лицам, рукам, одежде, капала с носа, волосы легли струями. Казалось, что мы принимаем вместе душ посреди улицы, и настолько увлечены друг другом, что забыли раздеться.
Нищий, сидевший на углу, теперь вышел на мост, блаженно и долгожданно устремил лицо к небу и стал умываться свободной рукой, котенок в другой его руке не двигался. Пригладив назад грязные волосы, он закружился в несуразном и пугающем танце, словно в самом последнем круге ада давали бал, потом прижал руки к груди, весь как-то ссутулился, съежился и быстрой торопью вернулся к себе, куда-то в туманный переульчатый дождь.
Громкий шорох, шелест наполнил улицу. Широколапая, оскаленная машина - в ворохе брызг, словно в платье - выехала на мост и остановилась. Казалось, будто хозяин бала спустился к гостям, а мы были с корабля. Стекло опустилось, и с добродушной улыбкой из окна выглянул Эстималь. Думаю, нет существа милее, чем дьявол.
- Веселитесь?
- Руби куда-то пропала, не знаю, что случилось.
- Когда в обед мы выходили из Макдачки, она стояла на ступенях перед зданием с этим вашим одноруким бандитом. Он что-то ей красочно рассказывал, как будто дирижировал.
- Пермоллой?! Да нет, глупости, он же на самом деле безобидный, как котенок.
- Я говорю только то, что видел. Если вам не слишком сухо, можете сесть в машину.
Эстималь улыбнулся, мы залезли внутрь, хотя дождя я не замечал. Напряженная работа совершалась у меня в голове, я ощущал ее физически, как вибрацию от двигателя на рукоятке двери. Черт, что же случилось? И вдруг все подошло одно к одному, всё сложилось, как стеклышки витража складываются в узор и в солнечную погоду расцвечивают пол в церкви. Пермоллой не был ни у какого доктора Марти, больница совсем не здесь. Я посмотрел на милый, мокрый листок, синие чернила на полях набухли, первое слово не разобрать, второе - рододендрон, сейчас зацветет. Могла ли Руби выкинуть этот лист, выкинуть лист из Книги? Каждую секунду, что я думал об этом, гнев все нарастал и даже сводило челюсти. Что я с ним сделаю... Еще столько места для всяких записок.
- Можешь довезти нас до церкви, недалеко от нашего дома.
- Да, конечно. Думаешь, что-то случилось?
- Хочу узнать у Пермоллоя.
Дождь неутомимо заливал окна
Грязное перекрученное облако кто-то выжимал на нас что есть силы, вода заливала окна, за которыми покачивался намазанный толстым слоем город, дворники, словно ветви упавшего дерева, без какой-либо мысли хлестали в разные стороны, от нас с Чари шел пар, Эстималь смотрел вдаль, в даль траектории, и шршум наполнял наши пустые, бессмысленные головы. Чари снова набирал номер, но Руби не в ладах с радиоволнами. Надеюсь, все в порядке и все это просто детская игра, одна из тех, в которые мы играли, устраивая на улице тайную слежку за случайным хмурым прохожим, словно он опасный шпион.
- Если я не знаю, где Жюли, это значит, что она в салоне красоты. Вот и сейчас отвез ее туда. Может быть, Руби тоже зашла куда-нибудь?
- Мы договаривались встретиться после работы. Думаю, она бы предупредила. Странная ситуация.
Колеса машины простучали по старым рельсам аккумуляторного завода, и через минуту мы оказались на маленькой пустой площади перед папертью остроглавой церкви. Острые башенки пронзали серое небо - и из него лил дождь. Мокрая черная ограда и яркие ржаво-бордовые листья на поникших деревьях глянцевито блестели. Когда мы поднимались по ступеням, я машинально поднял голову и посмотрел вверх. Всегда так делаю, когда вхожу в церковь, кажется, будто на миг взлетаешь. Небо светило всё ярче, и казалось, что дождь собирается перестать. В облаках появился мимолетный просвет -зигзагом, как линия отрыва - и внутри у меня похолодело. Двери оказались заперты.
- Как молод и талантлив ветер. Все ветра молоды и талантливы. Видишь, Руби. Как он ухаживает за облаком. Они хотят, чтобы мы посмотрели на них. Смотри на них. Смотри. Окошко маленькое, но все видно. Какие у тебя красивые руки. Хочешь, я буду так же ухаживать за твоими руками?
В спешке мы обошли церковь с левой стороны и оказались у другого входа, которым когда-то меня проводил Джеймс. С витража над входом на нас искоса взирала Дева Мария, раскинув руки и как будто недоумевая. Я набрал на кнопках замка дату Рождества Христова, мы прошли под маленьким стрельчатым сводом и оказались внутри. Изнанка Марии продолжала следить за нами, поменяв право на лево и рассеивая тусклый разносвет собственного производства. В церкви было тихо, пусто и сумрачно. Дубовые скамьи стояли рядами перед алтарем, люстры, свисавшие на длинных тросах, меркло освещали высокие своды. Слева, в апсиде, старый зеленоватый Иисус поник на подсвеченном кресте, наверху справа, над главным входом, холодно сияли трубы старинного органа. Эстималь озирался и недоверчиво переступал с ноги на ногу, пахло ветхой, сквозливой сыростью, от которой резало в носу, - осенний тлетворный дух. Я сложил руки рупором.
- Руби!
