– Не знаю, – Нэнси говорила, одновременно жуя бисквит, – у вас красные глаза. К тому же я уверена, что писатели никогда не спят по ночам. Если бы я была писателем, я бы не ложилась до рассвета. Кажется, что днем нельзя написать ничего стоящего.
– Возможно, вы правы.
– Ночью все становится более естественным. Мы снимаем лишнюю одежду, расчесываем волосы и надеваем что-нибудь мягкое и приятное. Нам больше не нужно притворяться. Кому повезло, тот отправляется в постель, где его поджидает любимый человек. Кому нет… он, вероятно, садится за стол и пишет очередной роман.
Хэнк вскинул бровь.
– Простите, – рассмеялась она, – я не хотела вас обидеть… Но нельзя же поспорить с тем, что вы – одинокий мечтатель?
– А кто сказал, что я спорю?
Нэнси опустила ресницы, прячась от пристального взгляда Хэнка.
– Вы так смотрите на меня…
– Как?
Выдержав паузу, она улыбнулась. Хэнк почувствовал, как колотится его сердце.
– Когда-то я тоже баловалась стихами. Еще до… – она замялась. – Но не будем обо мне. Хэнк, что вы пишете? Дадите мне почитать?
Он помотал головой.
– Признаться, я только начал. Долгое время я не испытывал достаточно вдохновения, чтобы с головой окунуться в новый роман.
– Вот как? А что же вам его вернуло?
«Вы», – слово вертелось на языке, но Хэнк был не настолько бестактным и самоуверенным, чтобы признаться в этом вслух.
– Перемена обстановки.
Нэнси кивнула. Как ему показалось – несколько разочарованно.
– А что насчет вас, Нэнси? Давно вы здесь?
Она слегка отодвинулась, положив кусочек пирожного на блюдце.
– Смотря что для вас давно, мистер Бродвик. У всех людей разное понимание времени.
– Логично. Меня интересует ваше.
– Извините, я не хочу отвечать ни на какие личные вопросы.
Хэнк пожал плечами.
– В таком случае вы задали мне довольно много личных вопросов, если праздный интерес, как долго вы живете у моря, для вас покушение на неприкосновенное.
– Два года.
– Что?
– Я живу здесь два года. Живу одна и никого у себя не принимаю. В этом маленьком городе я до сих пор не знаю ни души. Если здесь вообще есть души, а не просто люди. Вы меня понимаете, Хэнк?
– Да. Понимаю.
– Почему-то мне кажется, что это о вас.
Расстояние между ними вновь незаметно сократилось. Они сидели так близко, что слышали дыхание друг друга – отрывистое, возбужденное. Чай остывал, но они все реже притрагивались к десерту.
– Так вы дадите мне прочесть ваши рукописи? Старые. Обещаю, что буду очень внимательна и ничем не обижу ваши тексты.
– Если вам правда интересно, я напишу моему знакомому, чтобы он их отправил.
– Чудесно. Я почему-то уверена, что мне очень понравится. Знаете, Хэнк, у меня есть ощущение, что мы знакомы очень давно.
– Правда?
– Я всегда чувствую искренность. Я вижу, что вы настоящий. Так сложно – найти хоть кого-нибудь настоящего.
– Много лет меня беспокоит та же проблема.
– Думаю, что о ней задумываются только настоящие. Лишь одинокие мечтатели. Такие, как вы. Такие, как… я.
Сами не зная, как это произошло, они оказались в объятиях друг друга. Неведомая сила заставила их руки скользнуть по плечам, а губы – сомкнуться в поцелуе. Целуя Нэнси, Хэнк ощущал на ее губах вкус лимонных пирожных и вдыхал легкий запах косметики. Ее пальцы забрались ему в волосы, и от давно забытых женских прикосновений тело покрылось мурашками.
Утолив странную жажду, он отстранился. Их глаза встретились и надолго задержались в безмолвном поединке.
– Нэнси, я…
– Все в порядке.
– Тогда, – он набрался смелости и сжал ее ладони в своих, – я бы предпочел продолжить.
Они вновь слились в поцелуях, уже более медленных и нежных, чем в первый раз. Губы неторопливо изучали друг друга, кончики пальцев ласкали волосы, шею… Как это приятно – всего лишь целоваться, не думая ни о чем, не торопя события, как в цветущие дни ранней молодости. С возрастом насытиться любовью все труднее, да и на вкус она кажется совсем иной, пресной. Хэнк забылся в объятиях Нэнси. Ему не хотелось ничего, кроме как раствориться в ее поцелуях.
– Ты очень красивая, – шепнул он, поправляя ее выбившиеся из прически волосы.
– Спасибо. А ты очень нежный. Я впервые встречаю мужчину, который так нежно целуется.
Она потерлась об щеку, и у Хэнка что-то заныло в груди. Вечером же он позвонит Леону, чтобы тот выслал рукописи. Несмотря на желание быть признанным, в глубине души Хэнк считал, что роман – это очень личное. Давать читать его всем и каждому – довольно глупая идея; можно здорово обжечься.
Но Нэнси была другой. Он чувствовал ее, а она – его. Впервые в жизни Хэнк понял, что не боится отдать свои рукописи на суд этой женщине. Да что там рукописи – свое сердце.
– Ты уходишь? – он заметил ее странную суету.
Нэнси улыбнулась, заправив локоны за уши.
– Да.
– Ты нормально себя чувствуешь? После вчерашнего купания в ледяной воде.
– О, мне получше. Ночью я страдала. У меня болела голова и вся постель горела от температуры. Утром как рукой сняло. Думаю, что ты меня отогрел и спас от лихорадки.
– Ты еще зайдешь ко мне?
Она пожала плечами.
– Не знаю. Я не планирую ничего дальше сегодня.
Лицо Хэнка разочарованно застыло.
– Это не то, что планируют, Нэнси.
