В билетном зале на скамьях, на полу — всюду раненые, гражданские и военные. Санитары, балансируя между лубками и шинами, пробирались к летучке. Медлить было нельзя.
Через некоторое время я увидела у правого крыла вокзала, откуда только что отъехала санитарная машина, глубокую воронку. Артиллерийский обстрел усиливался, но эвакуация раненых проходила организованно.
Возвращаясь в санотдел, мы встретили группу раненых на Октябрьском бульваре, у школы. Они ожидали машины. Это была санчасть 247-го артпульбата. Еще утром начсан Слуцко-Колпинского укрепрайона военврач А. П. Алексеев приказал свернуть санчасть, эвакуировать раненых, а самим уходить в Ленинград.
Старший врач артпульбата, энергичный, напористый Юрий Кашменский, действовал без промедления. Он отправил в тыл всех раненых, медицинских сестер, а сам остался в батальоне вдвоем с врачом Александром Бонфильдом. Но раненые все шли. Им нужно было оказать неотложную помощь и отправить из Пушкина.
Времени на раздумье не было. Бои уже развернулись на окраине города, некоторые гражданские шоферы не соглашались выбросить из кузовов доверенное им для перевозки имущество (чаще это была мебель) и забрать раненых. Разъяренный Юрий Кашменский с наганом в руках задержал несколько машин, сбросил на землю шкафы и столы и уложил, усадил последних раненых, врача и фельдшера. Уже потом я узнала окончание этой примечательной истории, такой характерной для Кашменского.
Когда не осталось ни одного раненого, за которого он мог быть в ответе перед своей совестью, дорога на Пулково оказалась перерезанной противником. Тогда Кашменский и шофер Кузовкин втащили на шпалы Витебской железной дороги небольшую, в нескольких местах пробитую осколками санитарную машину и, громыхая и подпрыгивая, направились к Средней Рогатке. Их приметила немецкая «рама» и обстреляла из пулемета. Пули пробили ветровое стекло, но, к счастью, не задели смельчаков. Сползли они с насыпи возле мясокомбината имени С. М. Кирова…
Не менее драматичный эпизод произошел в то время с начальником медицинской службы 70-й дивизии Виктором Андреевичем Буковым.
— Когда штаб дивизии уходил из Пушкина, — рассказывал он, — начштаба показал мне на пустой автобус, кем-то брошенный у ограды Александровского парка, и сказал: «Если можешь управлять автобусом, забирай его и увози раненых в Ленинград, в медсанбат». Умея немного управлять пикапом, я решил, что и с автобусом справлюсь. Стемнело. В городе слышалась автоматная стрельба. Раненые, все лежачие — с переломами ног, нервничали, но я никак не мог завести машину. Когда же наконец мотор заработал и автобус начал медленно выбираться из боковых улиц к Египетским воротам, в машине неожиданно зажегся электрический свет. Как я ни старался его выключить, так и не смог. Как потом оказалось, переключатель был испорчен, и шофер соединил провода под щитком напрямую… Я проклинал себя за легкомыслие, но отступать уже было некуда — машина полна ранеными, и любой ценой я должен был их спасти.
С трудом Букову удалось вырваться из Пушкина. На шоссе в сторону Пулкова машина неслась с зажженными фарами, и на всем пути ему грозили кулаками. Он понимал, что должен выключить свет, а как это сделать — не знал. Критический момент наступил возле Средней Рогатки. Между надолбами был оставлен неширокий проход для машины. К своему ужасу, Буков увидел, что в него въезжает обоз. Что есть силы нажимал он на ручной тормоз, но тот бездействовал, а про ножной он в смятении забыл. Обоз все-таки успел проскочить проход в надолбах и свернуть в сторону. След в след за последней повозкой проскочил на Среднюю Рогатку и буковский автобус. И помчался дальше по Международному проспекту. Внезапно на углу Благодатного переулка он сам по себе остановился. К счастью, как раз возле медсанбата своей дивизии. В бензиновом баке было сухо, а начсандива хоть выжимай!..
Через несколько дней отыскался водитель этого автобуса. Он никак не мог поверить, что его автобус сумели завести да еще вывезти на нем раненых. В конце концов он пожал плечами и сказал, что такое мог сделать только профессионал высокого класса, виртуоз…
Настал час уходить и нам. Перед выездом из Пушкина я забежала в городскую больницу имени Семашко, в которой в тридцатых годах работала медицинской сестрой.
Необычайно пусто и тихо в тенистом саду, в прием ном покое. Увозят последних больных. Грузят медицинское имущество. Растерянно ходит по отделению старый врач-инфекционист Алякритская, всю жизнь отдавшая любимому делу.
Время сдвинулось. Теперь мне кажется, что не я, а кто-то другой работал в приемном покое, в инфекционном отделении, заразился сыпняком и переболел им в этих светлых палатах, учил анатомию, химию на дежурствах, вечно торопился на поезд, чтобы не опоздать в институт.