Если б покойный Антон Павлович узнал при жизни о том, что происходит сегодня в Баденвейлере, он заволновался бы, сконфузился и сказал бы: «Послушайте! Не надо же этого, скажите же им, что я русский писатель». Но в глубине души он был бы рад. Не той радостью, которая ласкает самолюбие честолюбца, но иною, более возвышенною радостью, которая была бы сильна в нем: радостью культуры, радостью слияния людей для общей цели любви и уважения. И потому – сегодня он порадовался бы вместе с нами, но не тому, что памятник поставлен ему – Чехову, но тому, что он поставлен русскому писателю в культурной стране, веками и страданиями научившейся уважать великих людей не только своей, но и чужой родины.
Но… рядом с возвышенной радостью в нем зародилось бы скорбное чувство. «Все делается не так, как мы желаем»305. […] В самом деле, что за странная судьба нашего писателя, как она вся составлена из противоречий… Антон Павлович любил бодрость, здоровье, но… он был поражен смертельным недугом. Антон Павлович любил веселье, красивую жизнь, красивые чувства. Но он жил в ту эпоху, когда нечему было радоваться, когда ничто не способствовало ни красивым чувствам, ни красивым поступкам. Антон Павлович любил передвижения, любил новые впечатления, но… судьба устроила так, что он должен был всю долгую зиму, точно заключенный, сидеть запертым в своем ялтинском кабинете. Антон Павлович любил степь и березку, но… он жил среди гор и кипарисов, Антон Павлович любил Москву, но должен был жить в Ялте. Антон Павлович, любил Россию, но он умер – за границей. «Все устраивается не так, как мы желаем!» И теперь не странно ли: первый памятник нашему дорогому писателю ставится не в России, которую он так любил, а на чужбине.
Пусть же мы, его соотечественники, наученные примером культурного соседа, позаботимся о том, чтобы память великого писателя была поскорее почтена на его родине, чтобы тем, хотя после его смерти, доставить радость отлетевшей от нас нежной и любящей душе поэта.
[«МХТ ВОЗНИК НЕ ДЛЯ ТОГО…»]
Московский Художественный общедоступный театр возник не для того, чтоб разрушать старое, как думают некоторые лица. Он создался, чтобы продолжить то, что мы считали прекрасным в русском сценическом искусстве. Прекраснее всего в нем завет Щепкина – «берите образцы из жизни», и мы хотели сделать этот завет художественной правды своим девизом.
Современная русская публика любит театр не только как зрелище.
Ложь или «нас возвышающий обман» не могут послужить основой прекрасного в искусстве, особенно теперь, когда русский зритель перестал быть наивным. Но труднее всего быть правдивым и простым в искусстве. Чтоб познать художественную правду, нужен не только талант, но и большое знание и работа. А художественная простота – результат богатой фантазии. Нельзя с ней смешивать другую простоту, происходящую от бедности фантазии.
Итак, цель, поставленная основателями Московского Художественного театра, прекрасна, но она в высокой степени трудна для выполнения, так как [мы] стремились к высшей форме нашего искусства. Эта прекрасная цель была с любовью вручена труппе, которая составилась из любителей, только что кончивших курс учеников и из молодых провинциальных артистов.
Насколько сильны их таланты – судить не нам. В желании же их работать им отказать нельзя. С 15 июля по 14 октября [18]98 г. в подмосковном местечке Пушкино в наскоро выстроенном сарае под раскаленной железной крышей, при исключительной сорокаградусной жаре происходила такая работа, которую нельзя выдержать два раза в жизни. От 10½ до 4 ч. – репетиции целой трагедии, например «Царя Федора», а вечером от 7 до 11 ч. – репетиции другой трагедии вроде «Шейлока» или «Антигоны».
И так – каждый день.
Если прибавить к этому отсутствие самых необходимых условий работы и еще не организованной администрации, недостаток материальных средств, холод или жару, бивуачную жизнь, путешествия из Москвы в Пушкино тех лиц, которые не могли основаться в самом Пушкине, скитальческая жизнь за отсутствием постоянного театра, разбросанность мастерских, производивших монтировочные работы, сомнения и страх взятой на себя ответственности, полную неопытность и неподготовленность молодой труппы и высокие, непосильные требования русской публики, видевшей лучшее, что есть в Европе, – станет понятна душевная тревога и трудность возложенной на труппу задачи.
Выполнить ее сразу было невозможно, не выполнить же ее сразу и хорошо – было равносильно погибели, так как зритель, приходящий в театр, понятно, интересуется лишь результатом, а не самой работой. Если хорошо – он хлопает, если плохо – он скучает и не приходит вновь. Едва ли кто-нибудь согласится быть обстановкой, декорумом для создания той атмосферы спектакля, в которой только и может вырабатываться молодой артист. Это одно из тяжелых условий нашего искусства.
