– А я вот читал у Энгельгардта, что чем беднее мужик, тем для помещика лучше. Пока у мужика есть хоть чем обернуться, – он и знать не хочет помещика.
– Не знаю, как у Энгельгардта, а в нашем краю пошла такая голь, что, если бы это было выгодно для нас, – мы бы богачами понаделались. Но вы поймите: хороший работник должен быть прежде всего физически силен. Как ломовая лошадь, он должен быть человек, хорошо кормленный, от хорошо кормленных родителей и дедов. Но если и деды, и прадеды у него ели пушнину, если спокон века самая пища его собачья, – неужели вы думаете, он не отощает? Спросите скотоводов: какую хотите породу можно свести на нет, недокармливайте ее только, не давайте, сколько нужно и чего нужно. Вот и мужик теперешний пошел такой же. Тощий, слабосильный, с испорченной кишкой. Его нужно задолго до работы откармливать и лечить, иначе он, как и ледащая кобыла его, сохи не подымет. Такой работник – одно горе с ним, два дня делает то, что латыш, например, в полдня покончит. А кроме того, он и пьяница, и мазурик: чуть недосмотри – сбрую хозяйскую пропьет и самого поминай как звали.
– Но ведь вы, сколько мне известно, в аренду сдаете свое Журавлево?
– Это другое имение сдаю, Дубки. В Журавлеве сам хозяйничаю. Да что же вы думаете, сдавать выгоднее? А где он нынче, хороший-то арендатор? Есть два-три кулака, и у них стачка. Что захотят, то и дают помещику. А мужики и больше дают, да отдать нельзя: сразу видишь, что шушера. У него ни работников нет, ни лошадей, ни инвентаря. Он рад забрать сколько хотите земли, но у вас же начнет клянчить помощи, и вы видите, что, не помоги ему, – ему и обсемениться нечем. Хорош арендатор! В то время как богатые съемщики, что снимают на девять или на двенадцать лет, улучшают землю, – бедняки только пустуют ее и разоряют. Ни унавозить ее, ни вспахать как следует, ни расчистить – где уж тут оборвышу, – ему урвать что-нибудь да уйти. Затем и то возьмите в расчет: окружающие деревни представляют рынок для усадьбы, не главный конечно, но все же важный. Есть деньги – мужик идет к помещику за хлебом, за лесом, сеном, овсом. Разорен мужик – зачем он пойдет? Разве только стащить что-нибудь, что плохо лежит. Хозяйство в пустыне, поверьте мне, одна печаль.
– Так как же вы хозяйничаете?
– А вот и разрешите эту загадку. Я сам не понимаю как. Бьешься, как рыба об лед. В то время как мой брат, Сергей Григорьевич, всего на два года старше меня, давно уже вице-директор и его превосходительство со звездой, я до гроба полунищий титулярный советник. И все благодаря вот господам писателям…
При этом калужский помещик желчно поклонился в сторону публициста.
– Это как же так?
– А так-с. Семнадцать лет назад увлекся, знаете, тогдашней литературой, тем же Евгением Марковым, что так вкусно описал возвращение на черноземные поля, да вот Энгельгардтом, Львом Толстым. Бросил службу – и в родные палестины. Брат Сергей, поумнее меня, остерегал, да куда! – Ну-с, вот теперь и видно, кто до чего дошел. Его превосходительство, мой братец, не сеет, не жнет, не собирает в житницы, а каждое двадцатое число забирает полтысячи, да еще с прибавкой, кроме чудесной квартиры и разных наград. Ни засуха, ни наводнение, ни сибирская язва, ни война, ни пожары, ни гессенские мухи и жучки, ни одна из язв египетских ему не страшны. Работает себе, трудничек Божий, в огромном кабинете, за письменным пятисотрублевым столом (один стол, заметьте, стоит конюшни), за малиновыми драпри, на кресле от Гамбса, при матовом электричестве. Тишина в кабинете, лакеи ходят по ковру, как духи, чуть пропоет изредка мелодический бой часов. И работа отнюдь не каторжная. Пошуршать докладами, подмахнуть раз двадцать свою фамилию, и конец. Вечером опера, партия в винт. Ну-с, а младший брат, ударившийся в «черноземные поля», в это самое время с раннего утра до позднего вечера мыкается то в поле, то на гумне, то в лесной даче, то на заводе, то на огороде, и все это и в зной и в слякоть. Трясешься на линейке, ломаешь старые кости, все спешишь, спешишь, как вечный жид, в погоне за грошом. Часто вместо гроша догоняешь шиш… И хоть я именно Евгению Маркову обязан этой милой жизнью, его прекрасному роману, но теперь спасибо ему, что он заступился за нас, помещиков. Действительно, ведь мы обижены. За что же, в самом деле, бюрократии давать все, а нам, несчастным, ничего? Мы такие же дворяне…
