– Во-первых, за что, нескромный вопрос, за какую службу? Но хотя и без службы, мы, дворяне, все-таки как целое сословие получили нечто огромное от государства, именно: право наследования землей, той самой, которая дарована была прадедам за заслуги. Поместья были превращены в вотчины и даны дворянству на вечное владение. Ведь согласитесь, жалуя вашему прапрадеду Журавлево, царь Алексей Михайлович мог бы дать землю только в его пользование, без права передачи в потомство. Так отчасти когда-то и было, но потом порядок изменился. Значит, родовая земля не есть «моя» земля, как вы говорите, а есть все-таки государственная, непрерывно как бы жалуемая из рода в род и на каждое поколение возлагающая соответственные государственные обязанности.
– Странная теория. Но раз я могу продать землю, значит, она моя, а не государственная.
– Не значит. Продавая землю, предполагается, вы продаете свои права на нее с соответствующими обязанностями. Может быть, право продажи несколько и противоречит государственной теории земли, но потому лишь, что эта теория позабыта.
– Да какая такая теория земли? В первый раз слышу.
– Вот видите. А между тем такая теория существовала при царях московских, и они держались ее крепко. Потом с нашествием немцев все это перепуталось – к величайшему бедствию народа. Земля у нас искони считалась государственным достоянием, вся земля, как есть. Цари уступали дворянам лишь право пользования – личного или родового, как и право владения народом. Последнее право отнято у дворян в 1861 году, владение же землей оставлено, хотя и урезанное в пользу крестьян. Оставлено, как нужно думать, не по какой иной причине, как по той, чтобы просвещенный класс в деревне, нужный для государства, был материально обеспечен. Чиновникам дается жалованье, помещикам – земля. Пусть дворяне продают и покупают земли, общая площадь их владения громадна. Дворянам дано в сто раз более земли, чем мужикам, если считать по душевым наделам. И эти 70 миллионов десятин представляют тот капитал, на проценты с которого помещики живут, передавая самый капитал потомству. Сообразите же: мы, чиновники, получаем только проценты с некоего капитала, вы же обладаете и процентами, и самим фондом.
– Попробовали бы вы получать «проценты» с такого колеблющегося капитала! – завопил помещик. – Попробовали бы вы повозиться с имением! Если бы выбрали хоть четыре процента со стоимости в год – свечку поставили бы Николе Чудотворцу. Если земля – капитал, то очень уж странный какой-то. В то время как вы, чиновники, даже не подумаете о капитале, с которого берете проценты в виде жалованья, нам приходится ухаживать за землей, прямо как за истеричной женщиной.
– Не тиранили бы землю, не было бы и ее истерик. Помилуйте, точно не всем известно, как у нас ведут хозяйство – берут из земли все и не возвращают ей почти ничего. Бросают землю на мужиков, а потом плачутся. Попробуй-ка я сбросить свое канцелярское дело на безграмотного писаря, небось, немного бы я получил со своего бумажного поля. Не только урожай мой, жалованье пропало бы, но и с самого поля меня давно вышвырнули бы. Вы же, помещики, можете быть или не быть на вашей службе, делать или не делать своей работы. В крайнем случае теряете только доход, т. е. проценты. Сам же капитал в виде земли никто у вас не может отнять, кроме Бога…
– Да кроме Тульского банка, – прибавил помещик. – Хе-хе! Не по «третьему пункту», так по третьей публикации вам пропишут такую чистую отставку от имения, что мое почтение. Оскудел помещик – куда он двинется? У чиновников хоть пенсия есть…
– Но пенсию нужно выслужить, проработать полжизни. Сделайте, г. помещики, опыт, проработайте изо дня в день, методически и регулярно, как мы, чиновники, от 10 ч. утра до 4 вечера, тридцать пять лет. Уверяю вас, что вы наживете не нашу жалкую пенсию… Про вас лично я не говорю, но, сколько я заметил, жалуются на свою участь только ленивые помещики, те, что заедут в Ниццу, да оттуда и управляют хозяйством. Которые сидят на месте и ходят в высоких сапогах – те неизменно богатеют.
– Слов нет; есть, которые и богатеют, – прохрипел калужский хозяин. – Богатеют кулаки из дворян. Но правительство хочет видеть в поместном дворянстве не скаредов, не кулаков, одетых по-мужицки и хлебающих пустые щи, лишь бы не истратить гроша лишнего, – оно хочет видеть в нас носителей европейской культуры. Если я надену сапоги, смазанные дегтем, да полушубок, да откажусь от всякой роскоши, от книг, журналов, музыки, театра, общественной жизни, – чем я буду отличаться от любого мещанина? Какой я буду помещик?
