– Я не согласен с капитаном, – заметил генерал. – Война, конечно, не грабеж и не азартная игра. Война – подвиг священный, защита народной свободы. Но, само собою, война не должна быть себе в убыток. Если есть возможность взять приличную контрибуцию, то отчего же не взять ее. Не дай Бог войны, – я ее видел воочию и знаю, что это за ужас, – но если нас вызовут, мы должны победить. Мало – победить, но следует и во всей мере воспользоваться победами. К несчастью, мы, славяне, племя слишком мирное. Воевать, откровенно говоря, мы совсем не умеем, воевать решительно, беспощадно, как вот немцы. Я не считаю, как Михаил Степанович, ошибкой наши войны с Турцией, но громадная ошибка была не доканчивать ни одной из них.
– То есть?
– То есть, мы соглашались на мир еще прежде, чем враг просил пощады. Вспомните 1828 год! Вспомните наши собственные великие усилия втянуть Европу в наш спор с Турцией, усилия добиться того, чтобы Европа спутала всю нашу игру. Это была грубая и даже не великодушная ошибка. Мы заставили Турцию агонизировать, вместо того чтобы сразу покончить с нею все счеты и установить на южной границе окончательный, всегдашний мир. Мы несколько раз шли на Константинополь – и ни разу не имели решимости взять его.
– Не так легко это, ваше превосходительство…
– Очень трудно, что и говорить. Но всего легче это было сделать в конце войны, когда армии турок были разгромлены, когда мы бывали в двух шагах от их столицы. Для того, чтобы раз навсегда решить этот затяжной вопрос, выгоднее было вести две, три войны подряд, нежели целую дюжину их. Растянув нашу тяжбу с Турцией на двести лет, мы до сих пор ее не решили, и каждый раз обе стороны несут всё новые судебные издержки.
– Вы говорите, как будто нет на свете других держав, сторожащих Турцию.
– Бывает так, что и нет их. Конечно, нужно выбирать момент… В течение одного столетия мы могли четыре раза решить восточный вопрос без помехи. Во время французской революции – раз, при Наполеоне – два: он сам предлагал нам раздел Турции. – По свержении Наполеона – три, во время франко-прусской войны – четыре… Между тем мы начинали войну в самое неудобное время, а в Крымскую войну сумели соединить против себя всю Европу.
– Ну, это ошибки дипломатии нашей, – заметила Анна Петровна. – Но Господи, – прибавила она, – неужели нельзя не воевать вовсе? Неужели нельзя съехаться дипломатам и помириться раз навсегда?
Капитан саркастически улыбнулся.
– Скучно было бы жить на свете, дорогая Анна Петровна. Пусть война – безумие, но она поддерживает драму жизни, дает ей облик поэтический. Мир – это хуже, чем проза, это – кладбище.
Защитник мира, писатель грустно поглядел на свое желтое лицо в зеркале. Он чувствовал, что истина на его стороне, но жизнь – на стороне его воинственных противников. «Удивительное у нас общество, – подумал он. – Великие идеи отскакивают от него как горох от стены. Не успели еще замолкнуть речи Толстого, Бьернсона, Сутнер против войны – как уже „грохочут пушки, дым багровый клубами всходит к небесам“… к этим бесстрастным небесам, видевшим океан человеческий крови…»
Есть три великих страны на свете, которые нестерпимо счастливы, до того счастливы, что не в силах этого скрыть и на весь мир кричат о своем несказанном благополучии. Один за другим почти одновременно, торжественно и единодушно высказались от лица своих народов президент Соединенных Штатов, император германский и английский министр иностранных дел. Рузвельт в послании к конгрессу прямо заявил о «беспредельном процветании» великой республики. Вильгельм II в том же духе на похоронах Круппа восхвалил духовную мощь своего народа. Лорд Лэндсдоун воскурил фимиам своей собственной политике, одержавшей блистательные мирные победы.
Для нас, русских, особенно знаменательна речь английского министра, своей теневой частью обращенная к России. Объявив о союзе с Германией в разных частях земного шара, лорд Лэндсдоун перечислил приятные отношения к другим державам, но на Франции остановился как бы с гримасой. «С Францией, – заявил он, – соглашения по всем пунктам еще не достигнуто, но ветер дует в эту сторону». Виновата в этой заминке, по-видимому, Россия. Имя России лорд не произнес, но выразился с величайшей – для министра иностранных дел – откровенностью: «Опасность для мира возможна лишь там, где западные державы сталкиваются с восточными, обладающими более низкой цивилизацией, которые боятся и ненавидят прогрессивные и могущественные западные державы и стараются ссорить их между собой». Намекая на ссору Франции и Германии, поддерживаемую будто бы Россией, лорд Лэндсдоун полагает, что «в таких случаях две западные державы лучше бы сделали, откровенно объяснившись и согласившись между собою».
