Когда культурный мир вошел в рах romana, объединился в одном всесветном государстве, последнее тем самым потеряло свой главный смысл. Государство создано для защиты от других государств, но если этих других более не существует, то не от кого и защищать народы. На почве этой мысли возникли стоицизм и христианство. У стоиков гражданином всего мира – «civis totius mundi quasi unius urbis» (Цицерон) – является каждый человек в силу своего рождения. Всемирное государство, хотя бы насквозь кровавое и по колена в крови, осуществило мечту Исайи о вечном мире, о равенстве всех людей или, по крайней мере, о логической возможности этого равенства. Римская конструкция единства человеческого рода была так крепка и жизнеспособна, говорит барон Таубе, что «надолго запала в памяти людей и в течение веков служила примером для других образований». Христианство поддержало эту конструкцию, вложив в нее идеальный разум. Раз всемирное государство осуществлено, то оно не нужно, – эта мысль преобразилась в отрицание земного государства и в попытки устроить царство Божие. У евреев, как известно, никогда не погасало убеждение, что истинный царь их – это Иегова, их вождь и законодатель. Потеря земного царства требовала возвращения к древнему принципу. И вот первые христиане начинают с того, что отвергают вовсе современный им римский строй. Римляне желали единства и мира на земле не иначе как путем насилия, христиане достигали того же самого путем согласия. На основании убедительных цитат из Евангелия и жития святых барон Таубе доказывает, что первые христиане не признавали ни национальности, ни государства, ни войны. «В церкви Христовой нет ни эллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, ни свободных, ни рабов». Закон Евангелия был объявлен как закон свободы. Вместо безграничного, всепроникающего римского насилия устанавливалось начало самопожертвования и любви к людям, кто бы они ни были.
«Легко видеть, – говорит барон Таубе, – что подобное учение для античного мира невыносимо. В колоссальном организме античного государства, не знающего границ своей воле и власти, появляются безумцы, дерзающие, при всем своем пассивном повиновении физической силе государственной власти, – игнорировать величие, авторитет, значение для себя государственной организации». Повторяя слова апостолов: «судите, справедливо ли вас слушать более, чем Бога», Тертуллиан говорит: «Для нас ничто так не безразлично, как государство». Св. Климент Александрийский противопоставляет языческим «воинственным» народам «мирное племя христиан». Ориген пишет: «Мы не поднимаем оружия ни против какого народа, мы не учимся искусству воевать, ибо через Иисуса Христа мы сделались детьми мира». Христиане, по словам Оригена, сражаются за императора более других: «Правда, они не стали бы сражаться вместе с ним, с его войсками, даже в случае прямого к тому принуждения, но зато сражаются за него своим милосердием и молитвами». В том же духе – еще решительнее – высказываются св. Киприан, Лактанций и др. «Оружие христианам не дозволено, ибо оружие их – только истина». Целый ряд христианских мучеников – св. Максимилиан, Маркелл, Мартин и др. приняли смерть за отказ служить под знаменами Рима. «Licitum поп esse sanguinem humanum fundere etiam injusto bello, imperantibus Christianis principibus..Люцифер, епископ Kaльярийский, прозванный новым Илиею, в IV веке пишет, что «самое дорогое для христиан благо – свою религию – они должны защищать не убиением других, а собственной смертью». Не стану приводить других весьма интересных цитат.
