То были человеческие общества, где возможны были людоедство, рабство, жестокие пытки, кровавые казни, глубокая, прямо беспросветная тьма суеверия. Появление письмен вычеркивает людоедство; книги писанные уже объявляют войну рабству. Газеты гуманизируют общество до теперешнего его культурного уровня. Если бы существовала свободная печать в веке Нерона и Ивана IV, не было бы ужасов, связанных с этими именами. При свободной печати невозможны были бы ни инквизиция, ни феодальное право. У низших организмов нет сердца, у высших оно начинает биться, сначала несовершенное, как у насекомых. И в древности были органы общественного сознания – агора, форум, вечевая площадь, сходки и проч. Печать, упразднившая их, есть воистину сердце современного общества: она собирает в себе всю кровь общественной мысли и ежедневными толчками рассылает эту кровь по всей стране. Но сердце по природе своей есть самый свободный орган и самый чувствительный к стеснению.
Я сказал выше, что печать основана на доверии к писателям. Но чтобы печать была в состоянии оправдать доверие общества, она должна сообразоваться только с совестью своей и ни с чем больше. «Говорите только правду, одну лишь правду!» – напутствует обыкновенно председатель суда свидетелей, принимающих присягу. Журналист, т. е. всякий гражданин, всходящий на общественную кафедру, должен давать правдивое свидетельство о жизни, вполне правдивое. Но для этого он должен обладать тою же свободой речи, как свидетель на суде. Если бы существовала предварительная цензура для свидетельских показаний, во что обратился бы суд? Современное европейское общество потому и отличается богатырской силою, что действует как непрерывный суд, где и судьей, и ответчиком, и свидетелем является оно само. В обществах низшего типа, там и для судебных показаний существует цензура: напуганные граждане не решаются сказать правды, неприятной сильным мира, о многом умалчивают, многое искажают. Такова же и печать в подобных обществах. Свидетель недостоверный перед пристрастным судьей – печать здесь служит не для открытия истины, а очень часто для сокрытия ее. Она работает как полупарализованный мозг, поминутно изменяя обществу, лишая его вечной опоры в истине.
Не будемте говорить о грязной печати: язва, хотя бы глубокая, не характеризует всего тела. Если же говорить о серьезной и добросовестной журналистике, то она, несомненно, есть учреждение, восстановляющее правду. Это своего рода государственный контроль, рассеянный по всей стране, где чиновниками служит само читающее общество. Если важен контроль над государственными суммами, то неизмеримо важнее контроль над фактами, над настроением общества, над поведением общественных деятелей, над работою учреждений, недоступных глазу центральной власти. Печать – тысячеглазый Аргус, символ звездного неба, созерцающего землю. В здоровом обществе печать, как ясное сознание, могла бы быть земным промыслом общества, властью духовною, но благодетельною и для министров: последние ведь те же люди, только с большею ответственностью, чем мы.
