Оптимист. Ну где же это мы разбрасываем? Будем добросовестны. Ни направо я не вижу брошенного миллиарда, ни налево. Бросают иной раз сотни тысяч – на пробу, вроде чудных опытов г. Пороховщикова, – но в большом хозяйстве, без крыс, без усыпки и без утечки обойтись нельзя. Вы скажете, конечно, что не о крысах речь, что есть щели зияющие, куда утекает казенное добро. Не знаю, не видал этих щелей и не смею говорить об этом. Знаю только одно: что мы от сплетен дуреем и что не всякому слуху верь. Наше общество в некоторых слоях насквозь нечестное, оно – потомство взяточников и подьячих, – поэтому мы убеждены, что везде злоупотребления, везде ничего не делают, ничего не знают, а только знай расхищают казну. Я думаю, тут много лжи. Я не вор, и мне трудно понять психологию вора, особенно на видном месте. Чего ему воровать, когда он и без того купается в золоте? Надо быть клептоманом для этого, сумасшедшим. Надо быть идиотом, чтобы из-за какого-нибудь, скажем, миллиона, рисковать блестящей, хорошо оплачиваемой карьерой и честным именем в истории. Я думаю, в чиновничестве, как вообще в природе, крупные хищники редки. Кровь народную сосут главным образом насекомые, но будь народ сам опрятнее – их бы не было. Несомненно, что казенное хозяйство наше далеко от идеала, но главным образом оттого, что трудно найти добросовестных исполнителей. Но есть и честные исполнители, я в этом уверен безусловно. Есть, к счастью, чиновники сведущие и работящие. Вы говорите: «Тьма египетская, рассмотреть ничего нельзя». Но это только нам так кажется, профанам. В каждой области государственного управления есть уже огромный опыт, и свой, и чужестранный, есть наука, дающая возможность кое-что предвидеть и рассчитать. Не все делается «зря», поверьте мне. Но как наука добывает свои истины не без ошибок, так и политика. Наука нуждается в наблюдении и опыте, иногда дорогостоящем, – тоже и политика. Вы хотите видеть, например, министра финансов человеком, действующим безошибочно. Но чтобы достичь этого, дайте ему право иногда и ошибаться, т. е. ставить задачи и так и этак, пока обнаружится решение верное. Весь мир меняется, все условия международные, экономические, дипломатические – постоянно не те сегодня, что вчера. Тут нельзя действовать по шаблону, тут знание отнюдь не заменяет творчества, а только служит ему. И когда сильный государственный ум, вооруженный знанием и опытом жизни, находит наконец счастливое решение, – не будьте же малодушны, не мешайте ему еще прежде, чем поймете, в чем дело. «Два миллиарда!», «два миллиарда!» Носятся с ними как курица с яйцом. Но, может быть, свести бюджет с полутора миллиардами было бы убыточнее для страны, чем с двумя, а свести с одним миллиардом было бы, может быть, прямо гибельным.
Пессимист. Вы говорите: «может быть», – стало быть, сами ни в чем не уверены. «Может быть» и наоборот.
Оптимист. Ну, извольте, – скажу «наверное». Урезать, например, сейчас военный бюджет – это уж не «может быть», а, наверное, было бы убытком. То же с бюджетом путей сообщения, земледелия, народного просвещения и проч. Переберите роспись с какою угодно строгостью – вы увидите, что большинство ведомств и без того урезаны, и мало таких, где бы лишние расходы кидались в глаза. Наконец, что делать министру финансов, если со всех сторон у него требуют: давай, давай? Не от него зависит не дать, и два миллиарда сочинены не им. Россия растет, как молодой богатырь, и какое ни надень на нее платье – оно через год коротко.
Пессимист. Растет Россия, но не вдвое же каждое десятилетие. Весь спор наш в том, что бюджет не совпадает с ростом народным. В множестве отношений Россия вовсе не растет – скорее назад пятится. Мужик с каждым десятилетием делается беднее, задолженнее, голоднее, больнее. Растут недоимки, безлошадность, малоземелье, смертность. Падают народные промыслы, расшатываются нравы. А вы кричите победоносно: Россия растет!
