Но если нет сословия журналистов, если печать есть общий орган всех интеллектуальных профессий, то почему на конгресс печати едут только присяжные журналисты? Естественно было бы встретить здесь и государственных людей, и общественных деятелей, и представителей науки и искусства. В сущности, конгресс печати – съезд современной интеллигенции, обсуждающий одну из самых необходимых и дорогих потребностей своих, без которой современное культурное общество невозможно. Печать – дело общее, общенародное, общечеловеческое, как мысль, которой печать служит. Разве мысль – принадлежность одних журналистов? Разве она отделима от общества? Не следует же отделять и способов ее выражения. Мне кажется, нужно не уставать настаивать на том, что если мы – писатели – просим некоторых прав, то не для себя вовсе, что эти права отнюдь не составляют какого-нибудь преимущества, что они нужны всем и каждому и для всех составили бы драгоценное условие жизни. Сегодня я говорю публично, завтра – вы, послезавтра – он; необходимо, чтобы этот дар Создателя – мысль, горящая в каждой душе, как небесный пламень, оберегалась в каждом, чтобы каждой мысли было обеспечено уважение ближних или братское снисхождение. Конгресс в Берне рассуждал о достоинстве публичного спора, о свободе мнений… Боже мой, неужели все это нужно только «сословию» журналистов? Это безусловная потребность всех.
Я знаю, что многие мои товарищи не согласятся с этими взглядами. У нас в России разные литературные группы и отдельные писатели стараются образовать тесно сплоченную корпорацию, официальное сословие, вроде классных художников или ученых. Я этим попыткам совершенно не сочувствую. Мы, люди пишущие, только до тех пор и имеем значение в стране, пока мы простые граждане. То, что мы представители общества, никем не выбранные, никем не назначенные, – составляет нашу силу: мы не связаны цеховым духом, цеховою узостью мнений. Было бы прямо гибельно для нашей службы обществу вводить в нее какую бы ни было регламентацию, соблазнительные начала общего звания, мундира, «родства, свойства». Эти подкупающие выгоды всего опаснее для честного свидетельского показания о жизни, в чем наша основная роль. И без того есть тысячи влияний неблагоприятных, сословный же склад печати был бы прямо убийственным. Res publica liîterarum – печать должна быть областью для всех открытой, она должна быть общею родиной всех талантов и всякого достоверного знания. Там, где помимо внешней регламентации журналисты сами образуют более или менее замкнутые группы, тотчас падает нравственное достоинство печати. Возникает возможность такого позора, как массовый подкуп: вспомните немецкий Reptilienfond или парижскую publicité. Принадлежность к корпорации, может быть, обеспечивает кое-какие групповые добродетели и интересы, но, как всякое слишком тесное общество, она выжимает душу отдельной личности, мертвит ее. Философ в толпе вырождается в софиста, трибун народный – в адвоката, у которого право служит капканом для справедливости. Когда-то я верил в профессиональный союз писателей, в возможность совместной, обдуманной работы. Теперь я в это плохо верю. Литературные союзы до тех пор, пожалуй, и возможны, пока умственные вкусы, взгляды, настроения распределяются свободно. Проснувшийся гражданин, журналист засыпает снова, как только начинает чувствовать себя журналистом, членом особой группы с ее специальными интересами. Вот почему мне не нравятся все эти толки о журнальных съездах, литературных кассах, обществах взаимопомощи, третейских судах и проч. Иногда мечты о литературном единении бывают трогательными, но чаще в них сквозит материальная подкладка.
– Господа! – говорится часто в литературных кружках, – почему бы нам не объединиться в одну дружную семью? Единение – сила. Все интеллигентные профессии давно объединены. Адвокаты, педагоги, доктора, ученые – все имеют свои общества, собрания, клубы. У нас же нет ни одного действительно литературного, всем писателям доступного, сближающего их учреждения. Поглядите, как устраиваются журналисты на Западе!
