Вы спросите меня, почему я заговорил о литературе. Конгресс бернский – конгресс печати. Журналистика не есть литература, журналисты – не литераторы. Я позволю себе с этим не согласиться. Журналистика есть искусство слова; как всякое искусство, она есть жизнь, выраженная особым способом, – в данном случае – в словах. Журналистика есть одновременно политика, этика, наука, философия, религия – но облеченные в изящную речь. Это Протей, беспрестанно меняющий свои формы, но говорящий на лучшем языке, каким говорят в стране. Отбросимте плохих журналистов – они не более делают чести литературе, чем бездарные романисты или стихотворцы. Будемте говорить об артистах журнального слова. Неужели это не литераторы? Неужели Герцен-публицист менее литератор, чем Герцен-беллетрист? Неужели некоторые труды Аксакова, Хомякова, Добролюбова, Писарева, Белинского, Вл. Соловьева – не образцы изящной словесности? Мне кажется, несмотря на крайне разнообразное содержание, на оттенки настроений и идей, лучшие труды этих и некоторых других публицистов навсегда останутся памятниками классической русской речи, наравне с прозою Тургенева и Льва Толстого. Хорошие публицисты так же редки, как и хорошие беллетристы; в своем корне это не два искусства, а одно. Великие публицисты владеют живописью слова ничуть не меньше романистов. Своим идеям они дают живую образность, им доступны все тайны яркого изображения вещей, все оттенки серьезного, комического, трогательного и ужасного. От юмора до трагического пафоса – вся гамма души человеческой, на все отзывчивой и страстной, – во власти слова. Подобно великим художникам, великие публицисты берут временное для выражения вечного, они влагают в свои труды, посвященные тому или иному случаю, свое постоянное, навсегда отлившееся, высокое понимание вещей. Великие беллетристы при случае делались публицистами, и наоборот. Пушкин, Достоевский, Гончаров могли бы быть замечательными критиками, как Герцен, К. Леонтьев, Вл. Соловьев – могли писать романы и стихотворенья. Публицисту не менее, чем беллетристу, нужен сильный ум и глубокое знание предмета. Оба одинаково должны обладать способностью покорять читателя, внушать ему свои мысли, заражать своим настроением. Разве не в этом состоит искусство слова? Лучшие диалоги Платона, речи Цицерона, письма Сенеки, записки Цезаря и Тацита, все это, будучи публицистикой, читается и теперь, через две тысячи лет, с восхищением. Совершенство слова в них выразилось не менее, чем в антологии или трагедии. Выбросьте у Гомера, Эврипида, Софокла, Вергилия великолепные монологи и рассуждения, выбросьте из художественной литературы художественную публицистику – много ли останется от первой?
Печать – новое явление в истории и в то же время – глубоко древнее. Что такое публицист, как не древний оратор? Агора его сузилась до листа бумаги, но для того лишь, чтобы расшириться до всей территории страны. Публицистика – тоже ораторское искусство, только на расстоянии, красноречие не звуков, а чистой мысли. Это искусство, как и в старину, не легкое. Если Демосфену приходилось истязать себя, чтобы овладеть красивой речью, – то и современные публицисты должны много работать над собой. Poetae nascuntur, oratores fiunt. Это нужно понимать в том смысле, что оратором мало родиться: им нужно еще и сделаться. Необходим упорный труд, чтобы драгоценному существу таланта придать, как алмазу, – лучезарность, свойство собирать свет в искры. Золя, бывший долго журналистом, утверждает, что для одной выработки хорошего слога нужно не менее пятнадцати лет. Он советует молодым беллетристам по крайней мере десять лет поработать в качестве газетных сотрудников. Это дисциплинирует и язык, и мысль. Один прославившийся писатель в начале поприща пришел к известному редактору просить работы. «Вас нужно испробовать, – сказал тот. – Вот брошюра в пять листов. Перескажите ее на пяти страницах». В хороших журналах очень дорожат местом. Публицисту приходится – как хорошему поэту – следить, «чтобы словам было тесно, мысли – просторно». В то время как беллетрист еще читается, хотя бы ему решительно нечего было сказать, от публициста всегда требуется содержание: если не новая мысль, составляющая всегда открытие, – то хоть дельное обобщение или интересный факт, тщательно отпрепарированный от связанных с ним событий. Привычка удерживать свое внимание на серьезном облагораживает мысль. Художник слова, который в качестве журналиста принужден изучать жизнь научно и философски, приобретает в этой школе тот оттенок развития, которого многим беллетристам недостает. Наоборот – нельзя быть публицистом без художественного таланта и без непрерывного его в себе развития. Журналистика ничто, если она не искусство слова. В наш век, когда даже великие романисты тенденциозны, когда даже живопись проповедует и музыка поучает, разница между артистами слова – поэтом и мыслителем – почти исчезла: журналист должен быть и тем, и другим, если не хочет быть ничем.
Вот почему конгресс печати навел меня на мысли о литературе.
