Лимонно-желтый рассвет занимается за Голубыми горами. Вокруг меня тропическая растительность, омытая ночным дождем и клокочущая, как необузданная стихия. Разные представители флоры обвивают друг друга в зеленом упоении. Над пышными цветками жужжат колибри, махая крылышками так быстро, что кажутся прозрачными цветовыми бликами на фоне зеленой гаммы.
Когда я только что проходил между деревьями, тяжелые капли, падая с листьев, окропили мое лицо. И я почувствовал себя таким же свежевымытым, как зелень кругом.
Внизу, у кромки воды, утренний бриз наполняет паруса папайи. Море шелестит вдоль берега, неустанно перелистывая страницы с причудливо сплетенными между собой таинственными письменами. Чайки чертят воздушные узоры, прерывая это занятие, чтобы спикировать на собственное отражение в воде. Море мягко окрашено пастельными тонами: ближе к берегу — изумрудные переливы, дальше сгущается синева.
Прислонясь к мачте — стволу папайи, — я плыву сквозь все это, остро ощущая счастье, какого не способны даровать никакие грани цивилизации. Переживаю скоротечные минуты редкостного подъема, чьи корни, наверно, заложены в нашей душе, однако дают ростки лишь тогда, когда что-то в окружении сходится с нашей внутренней географией. Такой миг нетленной гармонии дарован мне сейчас.
Очень скоро меня рывком возвращают в настоящее. В карибских водах передо мной назначили свидание пять столетий. На расстоянии выстрела из лука, на баре, угадываю «Капитану». Дальше в бухте вышедшие на утренний лов чернокожие рыбаки в низких челнах, то взмывая на гребне пологой волны, то пропадая в ложбине, общаются через свои лески с рыбой, как некогда общались их предки у африканских берегов. Вдоль окоёма скользят два грузовых судна, я только сейчас приметил их расплывчатые контуры; клубы дыма из труб сливаются с облаками над горизонтом.
Это они, суда, что в самой дали, вернули меня в близь.
И внезапно я с мучительной ясностью осознаю, что от красоты лесов и морского берега, которую человек еще в начале нашего столетия воспринимал как нечто само собой разумеющееся, остались жалкие крохи. Да и те сейчас под угрозой, исчезают с бешеной скоростью. Знаю: то, что минуту назад наполняло мою душу, становится все большей редкостью.
Конечно, я могу последовать за пассатом — вечным током воздуха вокруг нашего вращающегося шарика, могу подсмотреть, как он насыщается атлантической влагой и как прольет ее обильными дождями, столкнувшись с андским высокогорьем на континенте, там, на западе. Знаю, что эта влага возвращается в Атлантику по могучей водной артерии Амазонки, этого Средиземного моря Южной Америки, и что в пути она дарует дождевым лесам пышность и видимое богатство, которое в этот утренний час явилось мне в миниатюре в виде клочка зелени на карибском острове. Но мне сдается, что я также слышу алчный вой моторных пил, повергающих наземь огромные леса, и я знаю: там, где это происходит, тропическая почва в несколько лет может уподобиться твердостью брусчатке.
Знаю, что люди, пытающиеся прозреть грядущее Земли, вычислили: где-то в 1980-х годах будет занята и использована человеком вся земная суша, исключая самые суровые области, которые даже наш приспособляющийся вид не может эксплуатировать. А это означает, что завоевание материков, начавшееся миллион-другой лет назад (на что указывают наши странствия во времени), когда прямоходящее создание вышло в путь из центральноафриканских саванн, будет докончено в ближайшие полтора десятка лет. Означает также, что серия открытий и территориальных захватов, одним из самых видных зачинателей которой были Вы, завершится в столь близком времени, что и я, возможно, окажусь свидетелем этого.
Там, где проходит человек, природе все труднее дышать и обновляться. Зелень, что молодит нашу душу, — быть может, вскоре она навсегда исчезнет из жизни человека.
Карибы — закаленные, воинственные, обвиненные в каннибализме, — верили в загробную жизнь. Верили, что храбрые воины попадут в потусторонний мир дивных, щедрых, благодатных островов. Где их будут обслуживать рабы-араваки. А трусам уготовано прозябание в бесплодных странах за высокими горами, где они сами будут рабами аравакских господ.
Как показательно это воззрение для бытия и чаяний человека! В разных культурах заветной мечтой был зеленеющий рай, где безгранично возросла бы доброта добрых сил, коим люди при жизни были обязаны за питавшие их плоды и дичь. Но не менее древние корни у стремления человека облегчить себе земную жизнь трудом других.
Большинство культур не обходилось без невольников. Военнопленные отлично знали, что их мышцы составляют часть добычи победителя. Когда Вы и другие колонизаторы вторглись в страны темнокожих людей, рабовладение достигло высшей степени, как по масштабам, так и по жестокости. Древнейшее установление довели до предела, после чего оно изжило само себя.
