3. Обязательно должен быть бал, где особенно важное место занимает лирическая линия Брюн — Олаф. Собственно, как я понял, бал Кроманову для этого гл. образом и нужен.
4. Энну и Кроманову хотелось бы сменить маску Мозесу: во-первых, им не нравится, что он — фокусник (теперь, кстати, это совсем не важно для нас, что он фокусник; мы не знаем, как Хинкус его выследил); во-вторых, он должен быть показан добродушным милым человеком, дабы зрители плакали, когда он попадает позже в драматическое положение.
5. Просьба, кот. меня поразила: вернуть в фильм Барнстокра. Я полагаю, что от этой просьбы можно и отвертеться, но посмотри и прикинь, образ все-таки отличный, жалко, если пропадет.
6. Очень важное пожелание и почти требование: по возможности сократить событийный ряд в сценарии. Дело в следующем. Сценарий получился чересчур длинным. С другой стороны, в событийном смысле он слишком громоздок, по словам Энна и Кроманова зритель будет не в силах выдержать волны событий, набегающие с такой частотой и быстротой. Кроманов предлагает сделать это сокращение за счет линии Хинкуса, который ему «по-человечески антипатичен». И еще он очень просит убрать историю с тенью Хинкуса — ее очень трудно провернуть в съемках. Я полагаю, следует попробовать объединить эти две просьбы в одну.
7. Что касается требований, выдвинутых деятелями Госкино, то стремись им следовать, без излишнего, однако же, поспешания.
А я в Таллине вкалываю с Андрюшкой: днем он на съемках, вечером у нас обсуждения, что надобно улучшить, а в результате я написал уже за 20 страниц нового сценарного текста и являюсь непрерывно просим писать дальше и исправлять уже написанное. Прилетели же мы по чудовищному поводу: всё, что Андрей отснял, превращено в проявочной лаборатории Мосфильма в технический брак: 6 тыс. метров пленки из 10 тысяч, при потере 300 тыс. рублей из 500. Кроме нашего фильма на студии тем же порядком загублено еще три. Дело пахнет Госконтролем и даже прокуратурой. Ну, поглядим, чем всё кончится.
Обнимаю, твой Арк.
При готовности работы отсылай ее прямо на Таллинфильм лично Реккору, а мне дай об этом телеграмму: Таллин, гостиница Виру, номер 1223.
Не забудь, тебе надлежит не переписывать сценарий, а только делать вычеркивания и отпечатанные на машинке вставки с указаниями, куда оные следует вставить и после каких слов.
<…>
Андрей Тарковский снимал под Таллином фильм «Сталкер», и я как один из сценаристов был при нем. Андрей возвращался со съемочной площадки измотанный и осунувшийся, и мы садились за сценарий. Вычеркивались оказавшиеся ненужными эпизоды и замышлялись нужные. Выбрасывались ставшие несущественными диалоги и планировались необходимые. Порой мы просиживали в спорах и попытках столковаться до поздней ночи, а когда я поутру вставал, Андрей уже работал на съемочной площадке.
Обратите внимание: до того трагического июля ни одного отснятого кадра Андрей еще не видел. Ждал своей очереди на проявочную машину на «Мосфильме». Помню, я поражался и даже пугался: мне казалось, что работа у него идет вслепую и что это непременно обернется какими-то неприятностями. Так оно и вышло, но только беда грянула с совершенно неожиданной стороны.
При обработке отснятой пленки проявочная машина дала сбой, и пленка сильно пострадала. Кажется, пострадали тогда и отснятые материалы «Сибириады» Михалкова-Кончаловского. Ну, разумеется, скандал. Ну, заместитель генерального по технической части впал в дипломатический инфаркт (или инсульт, или ишиас). Ну, надавали по ушам разнообразным стрелочникам.
Михалков-Кончаловский отделался потерями чисто моральными. То ли повреждения у него оказались незначительными, то ли ему быстренько компенсировали материальные потери: пленку, бюджет и прочее, вплоть до сроков. Не помню точно. Да и не до того мне было.
В скверном и практически безвыходном положении оказался Андрей. Как писатель, я отлично понимал его состояние, это ведь все равно (если не страшнее) что утрата писателем единственной рукописи его нового произведения, да так, что и черновиков бы не осталось. Но обстоятельства сложились много хуже. У Андрея погибла половина отпущенной ему пленки и безвозвратно сгинули две трети отпущенных на фильм денег. В Госкино вежливо, но категорически отказались компенсировать ему эти потери. Ему вкрадчиво предложили посчитать загубленную пленку за нормально проявленную и продолжать съемку, а когда он наотрез отказался, дали понять, что готовы все потери щедрой рукой списать по параграфу о творческой неудаче, если, конечно, он плюнет на фильм и займется чем-нибудь другим.
