Конечно, с моей звучной фамилией проделана жестокая вивисекция (генеральша Снесарёва… фи!), но что же было делать поэту? Иначе ничего не выходило. В своей ответной речи, которую я нарочно приберег к самому концу, я говорил о правилах, которые я положил в основу своего управления (искренность и честность в работе и готовность к самопожертвованию), о тех плодах, которые я вижу… и намекнул, что скоро уйду. Это произвело ужасное впечатление, все как-то передернулись, а один так прямо заплакал. Привыкли, несомненно. Это сказалось особенно в речи одного офицера. Он особенно ярко провел мысль, что с появлением меня у них появилось дело не только по-новому, а как-то особенно… следовало описание… «Мы, офицеры, и все солдаты видели вас и в окопах, и в секретах, и у проволоки, видели в нашей семье, поняли, оценили и полюбили…» Моя роль, в конце концов, свелась к тому, чтобы успокоить разволновавшиеся сердца. Таким образом, женушка, 12 ноября было оттенено любовью и привычкой ко мне огромной дивизионной семьи, которая без меня осиротеет. О получении доверенности пиши.
Давай, голубка, головку, глазки и губки, а также троицу (которую хорошенько подкармливай), я вас обниму, расцелую и благословлю.
Целуй папу, маму, Кавку. А.
Дорогая женушка!
Занят все время делом и потому пишу тебе на корочке. Получил два твоих письма от 3 и 4.XI, после долгого промежутка. Вчера ранило Серг[ея] Ив[ановича] Соллогуба, и я сначала очень загрустил – словно потерял родного брата, но часа [через] два после ранения мне удалось поговорить с ним по телефону, и как его голос, так и слова докторов внушают мне надежду, что все обойдется благополучно. Буду его представлять к Георгию, которого он своей доблестью и всем поведением блестяще заслужил. Он будет дня через 1–2 отправлен в Петроград, и ты постарайся его повидать… он тебе расскажет, как мы с ним работали. Его пронесли мимо меня более удобной дорогой. Я сейчас в разгаре работы и при теперешней обстановке могу написать тебе только карандашом. Сегодня же я послал тебе телеграмму, так как уже 3–4 дня, как я тебе ничего не написал. Твое письмо мне привезли прямо на позицию, и было очень занимательно читать твои милые строки, написанные твоей милой лапкой, под грохот орудий, при грозной и капризной боевой обстановке.
Пиши что-либо и про мальчиков… ты все про свою слабость, которая трется около тебя. Мотоциклист от Осипа еще не возвратился. Давай, ненаглядная и драгоценная женушка, твои губки, глазки, а также троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.
Целуй папу, маму, Каю. А.
Дорогая моя женушка!
Пишу на присланной тобою бумаге, откуда ты поймешь, что шуба моя, валенки и икра приехали вместе с твоим большим письмом. Ты уже, вероятно, читала о деле у Кирлибабы, где сказано, что мы взяли 11 офиц[еров], 700 солдат, 6 пул[еметов] и 1 бомбомет; это были наши первичные сведения; на самом деле, на поверке, мы взяли: 19 офиц[еров]; более 750 н[ижних] чинов (ближе к 800), 11 пулеметов, 4 бомбомета и 2 прожектора. Про мелочь – винтовки, патроны, снедь, разные предметы – я уже не говорю. Вчера я вернулся, после 6-дневного пребывания в окопах или около окопов, и вот второй день – переменив белье и нарядившись во френч – живу в людской обстановке. Жаль, что Игнат затрудняется писать, он тебе наговорил бы, что тут обо мне плели; конечно, убит или разорван снарядом я был много раз, накидка пробита или прожжена в трех местах, я выхватывал шашку (у меня только в бою палка), когда вел роты в атаку, и т. п. Говорить об этом – долгая история. Мой раненый Сергей Иван[ович] завтра выезжает в Петроград и все тебе расскажет… рана его оказалась много легче, чем мы думали. Вот тебе стихи, написанные в честь мою, в память боев 15–17 ноября:
