— Меня не волнует ваш тон, мистер Лейн. Похоже, вы не цените наш тяжелый труд. Все девушки, которые попадают в этот монастырь, — падшие женщины, развратные распутницы. Их сторонится общество, от них отказались собственные семьи. И неудивительно — они не принесли им ничего, кроме позора. Мы же даем им кров, присматриваем за ними во время беременности, а затем отдаем их детей в любящие семьи. Мы стараемся сделать все, чтобы их души очистились от скверны благодаря упорному труду. Эти девушки знают, что их проклянут и отправят в ад, стоит им обмолвиться, что у них был внебрачный ребенок, так что, уверяю вас, мистер Лейн, из ваших поисков ничего не выйдет. Предлагаю вам немедленно отправиться домой, встать на колени и поблагодарить Господа Бога за то, что монастырь позаботился о вас и отдал в такой любящий дом.
Уильям чувствовал себя, как нашаливший школьник в кабинете директора. Это чувство лишь усилилось, когда за спиной сестры Бенедикты он заметил висящую на стене трость. Он подумал, что этой самой тростью могли бить его родную мать, и изо всех сил постарался сдержать подступающую ярость.
— Сестра Бенедикта, речь не о вашей работе. Конечно, я благодарен за то воспитание, которое получил, но первые три года своей жизни я провел здесь. Иногда у меня даже всплывают какие-то воспоминания о детстве, о матери, но лица ее я не вижу. Такое чувство, что у меня из жизни выпал кусок, и это не дает мне покоя. Вам-то какая разница? Просто скажите мне все, что знаете о ней, — я тут же уйду и больше никогда вас не потревожу.
Сестра Бенедикта вздохнула и покачала головой.
— Как будто вы не слышали ни слова из того, что я сказала.
Она встала и подошла к большой картотеке. Отперев ее ключом, который болтался у нее на шее, настоятельница достала огромную книгу в кожаном переплете и с грохотом уронила на стол, так что несколько листочков взлетели в воздух и соскользнули на пол.
— Как звали вашу мать?
Сердце Уильяма радостно подскочило, а во рту вдруг пересохло.
— Броуна Скиннер.
— А вы, говорите, родились в 1940 году?
Он кивнул и вытер вспотевшие ладони о штанину.
Сестра Бенедикта листала журнал, казалось, целую вечность. В нем были сотни имен, и Уильям почувствовал некоторое облегчение, что не он один оказался в таком положении. Наконец она взяла перьевую ручку и выписала номер на клочке бумаги. Она встала и засунула журнал обратно в картотеку. Затем она вновь закрыла ее, громко поворачивая ключ, и повесила его на шею, пристально глядя Уильяму в глаза.
— Ждите здесь, — скомандовала она и вышла из комнаты.
Прошло минут пятнадцать, а сестра Бенедикта все не возвращалась. Уильям встал и заходил по комнате из угла в угол. Он выглянул в окно. В саду несколько девушек, все с огромными выпирающими животами, копали огород под пристальным наблюдением монахини. Одна девушка споткнулась и упала на колени. Ей было тяжело подняться, и другая девушка протянула ей руку. Надзирающая монахиня тотчас подскочила к ним и оттолкнула девушек в разные стороны. Через стекло не было слышно, о чем они говорили, но Уильям видел, как споткнувшаяся девушка съежилась, стоило монахине поднять руку. Без сомнения, ее часто били.
Дверь кабинета открылась, и в комнату вошла женщина средних лет в форме медсестры. Она посмотрела на Уильяма и в удивлении подняла брови.
— О, я ищу сестру Бенедикту.
— Она вышла ненадолго. Пошла найти для меня кое-какую информацию.
— О, ясно.
— Что такое, сестра? — спросила сестра Бенедикта, заходя в комнату с тоненькой коричневой папкой под мышкой.
— Мне нужно поговорить с вами, сестра, — ответила та и кивнула в сторону Уильяма. — Наедине.
Сестра Бенедикта не скрывала своего нетерпения.
— Это не может подождать?
— Боюсь, нет. Это займет буквально минуту.
Настоятельница вышла вместе с медсестрой в коридор и закрыла дверь. Заинтригованный Уильям подошел ближе и прижался ухом к деревянной двери. Женщины говорили полушепотом и быстро, но он мог разобрать, о чем шла речь.
— Сестра, я насчет Колетт. Я только что приняла роды, но она очень сильно порвалась, нужны швы.
— Ты знаешь правила, сестра. Никаких швов. Если она порвалась, значит, на то воля Божья. Она должна искупить свои грехи. Раньше нужно было думать, до того, как забрюхатеть.
— Сестра! Вы же знаете, ее изнасиловали.
— Это она так говорит. Она искусительница, сестра. Сама навлекла на себя беду. Довольно, хватит тратить мое время, у меня есть дела поважнее.
Дверь скрипнула, и Уильям в два прыжка вернулся на середину комнаты, стараясь принять как можно более непринужденный вид. Сестра Бенедикта окинула его хмурым взглядом и указала на стул:
— Садитесь.
Она заняла свое место напротив него и открыла папку. Нацепив на нос очки для чтения, она принялась листать документы. Уильям вытянул шею, пытаясь разглядеть содержимое папки, но через широкий стол ему удалось разобрать лишь номер: 40/65. Наконец сестра Бенедикта нашла то, что искала, и вытащила пожелтевший лист бумаги.
— Видите подпись внизу?
