— Помню запах мыла и картофельное пюре с комочками, которое нам давали, кажется, оно называлось толченкой.
— Что-нибудь о вашей матери? К тому моменту, как вы родились, я проработала в монастыре всего два года. Монахиням было запрещено учиться на акушерок до 1950 года, а значит, почти наверняка вас принимала я.
Уильям закрыл глаза и сжал пальцами переносицу.
— Есть еще кое-что.
Грейс подалась вперед, внимательно слушая.
— Продолжайте.
— Она пела мне, — задумчиво сказал Уильям и начал напевать про себя мелодию. — Слов не могу вспомнить, так обидно. Я почти слышу ее голос, что-то в ней было особенное…
— Особенное?
— То, как она говорила. По-другому, не как все остальные.
Он откинулся на спинку дивана и обхватил голову руками. Через какое-то время он начал тихонько покачиваться взад-вперед.
— Спи, дитя, покоем светлым… — пропел он.
Грейс оторвалась от своих записей:
— Мир земной объят.
Уильям поднял голову и улыбнулся:
— И пусть ангелы небесны…
— Твой покой хранят, — закончили они хором.
Грейс положила ладонь на руку Уильяма.
— Знаете, я всегда стараюсь относиться к девушкам по-доброму. Пытаюсь, насколько могу, хоть как-то облегчить их участь. Я отдала монастырю всю свою жизнь. У меня никогда не было ни мужа, ни детей.
— Я просто не понимаю, почему сестра Бенедикта так упорствует. Какое ей дело — найду я свою мать или нет?
— Искупление грехов, Уильям. Твоя мать забеременела вне брака, а в глазах Господа это грех. Но она тяжело трудилась в прачечной, и пятно с ее души смыто. Теперь ей открыта дорога на небеса. Я знаю, тебе это кажется жестоким, но, так или иначе, твоя мать подписала бумагу — она отказалась от тебя. Теперь сестра Бенедикта не имеет права разглашать ее местонахождение.
— Вы правда верите, что моя мать получит прощение?
Грейс кивнула.
— Да, верю. Я верю, что Бог может простить любой грех. Теперь она точно попадет в рай.
Она похлопала его по руке.
— Ты сказал, что твоя мать говорила как-то странно. Что ты имел в виду?
— Некоторые слова… Не знаю… Она произносила их иначе, гласные звучали как-то по-другому, и…
Грейс закрыла рот рукой.
— Боже правый! Я помню ее! Она была англичанкой.
Уильям вытаращил глаза.
— Вы помните ее? То есть я наполовину англичанин?
— Если это та, о ком я думаю, то ты полностью англичанин, Уильям. И ее звали не Броуна, а Кристина.
— Ты редкий везунчик, скажу я тебе, — воскликнула Грейс с горящими глазами. — Честно говоря, шансы, что я вспомню твою мать, были крайне невелики, но Броуну трудно забыть.
— Вы сказали, ее звали Кристина, — вставил Уильям.
— Когда девушки попадают в монастырь, им дают новое имя — монахини называют их в честь какой-нибудь святой. Святая Броуна была игуменьей и жила в шестом веке. Готова поспорить, был как раз ее день, когда приехала твоя мать. Так часто имена и выбирали.
Грейс отложила блокнот и подошла к книжному шкафу. Она взяла в руки тяжелое старинное издание и, перелистнув несколько страниц, нашла то, что искала.
— Ага! — победоносно воскликнула она. — День святой Броуны — второе апреля. Все сходится. Твоя мать прибыла в монастырь второго, а через восемь дней родился ты.
— Еще один кусочек головоломки встал на место, — воскликнул Уильям в радостном возбуждении. Ему захотелось узнать о матери как можно больше. — Вы сказали, ее трудно забыть.
Грейс снова села на диван рядом с Уильямом и взяла его за руку.
— Бедняжка. Знаешь, у каждой девушки, которая оказалась в монастыре, есть своя грустная история, но рассказ Кристины действительно растрогал меня до глубины души. Она, кажется, была из Манчестера. Ее отправили в Ирландию на ферму к тетке. До нее у нас ни разу не было англичанок, да и после нее тоже. Она даже католичкой не была, — с трудом улыбнулась Грейс. — Это, впрочем, я держала про себя. Ее мать тоже была акушеркой, так что она знала о родах гораздо больше, чем остальные. После твоего рождения она даже мне помогала. Всегда была так добра к остальным девушкам — ее любили.
Уильям покачал головой.
— Как она оказалась в монастыре, если родилась в Англии?
— Это грустная часть истории, — начала Грейс. — У нее был слишком суровый отец и слишком уступчивая мать. По ее словам, родители всегда ее оберегали, запрещали видеться с неподходящими мальчиками — да, в общем-то, с любыми мальчиками. И так оно и продолжалось, пока она не встретила Билли.
О, она только о нем и твердила. Билли то, Билли се. Рыдала во время родов и все звала его по имени, смотрела на дверь, словно ждала, что он вот-вот появится и станет молить ее о прощении.
Уильям напряженно ловил каждое слово. Вместо пустого имени перед ним наконец начал проступать живой образ матери.
— За что она должна была его простить?
