Великий князь на рассвете своего девятнадцатилетия куда больше внимания уделял военному делу, готовясь к службе, и оттого рядом с ним увидеть мадемуазель было столь же невозможно, как и представить, как покойный Император играет на лютне. Однако сейчас он как-то неуверенно улыбался двадцатилетней Марии Мещерской, что так странно смотрелась на фоне крупного, даже грузного сына императорской четы. Она была его полной противоположностью внешне: темноглазая, невысокая, худощавая, чего не скрывало даже пышное платье, с вытянутым лицом и опущенными уголками губ, словно бы вся сложенная из резких черт, высеченных в камне. При Дворе находилось немало фрейлин более приятной наружности, но отчего-то из них всех Великий князь выбрал именно её, хоть и сейчас его общение с ней не походило на флирт — скорее просто проявление искреннего интереса. Но и тому цесаревич был несказанно рад.
— Но правила… — начал было непреклонным тоном государь, желающий образумить старшего сына, и тут же был бесцеремонно оным прерван:
— Порядки порой нужно менять, не так ли? Я готов хоть завтра заняться этим вопросом и подготовить Вам предложения для будущего указа.
В ответ на горячность сына Император лишь качнул головой, впрочем, не предпринимая новой попытки образумить сыновей. Довольный собой Николай, получивший молчаливое разрешение — или, скорее, просто отсутствие к ним препятствий — стремительно направился к интересующей его барышне, пока распорядитель бала объявлял новый танец. Он и не подозревал, что своими словами поспособствует одной из главных трагедий царской семьи. Впрочем, не его была в том вина.
— Смею надеяться, мазурку Вы не обещали никому?
— Ваше Высочество, — бросая настороженные взгляды на окружающих, Катерина чуть приблизилась к цесаревичу, — мы начинали с Вами вальс, пока Вас не отвлекли дела государственной важности. Помните хотя бы о приличиях, если запамятовали об обещании, прошу Вас.
Менее всего княжна желала, чтобы поползли слухи по Дворцу или, тем паче, Петербургу. Николай на это только нахмурился.
— Перестаньте повторять слова моего отца, Катрин, — подавая девушке руку, он постарался придать своему лицу максимально умоляющий вид. — Ну, хотите, я пообещаю, что не приглашу Вас на котильон?
— Боюсь, после нашей мазурки котильон гостей уже не удивит.
— Тогда, — вдруг заговорил цесаревич с приливом воодушевления, — я сейчас представлю papa Вас как свою невесту!
Опешившая от такого заявления Катерина неловко сделала еще один шаг, тут же подворачивая ногу. Николай испуганно подхватил девушку под локоть.
— Катрин, простите, это была шутка. Очень глупая, надо признать.
— Не шутите так больше, — с трудом выдавила из себя княжна, — Николай Александрович, – осторожно высвободив руку из его пальцев, она сделала реверанс. — С Вашего позволения я покину залу: здесь очень душно.
Она уже даже не вспоминала о том, что цесаревич обещался ей не искать поводов пригласить ее на танец: сейчас все мысли занимало лишь его излишнее внимание, которое наверняка уже заметили все собравшиеся. При дворе знали о холодности Наследника Престола к женскому полу — молоденькие фрейлины нередко сетовали на тщетность попыток его заинтересовать, пусть ими чаще всего двигали лишь чистой воды принципы; и потому столь явная демонстрация расположения к барышне, пусть даже действительно хорошенькой, тотчас же стала причиной для новой волны разговоров за раскрытыми веерами. Кто-то восторгался «умением» княжны, сделавшей то, что оказалось не под силу остальным, но все же большая часть — как придворных, так и гостей — источала ядовитые клубы ненависти и зависти. Их злоба ощущалась столь явственно, что сохранять идеально ровную спину, гордо поднятую голову и приветливо-нейтральное выражение вправду побледневшего от духоты и ароматов лица становилось сложнее с каждым шагом. Белое пятно двустворчатых высоких дверей казалось почти недосягаемым: нельзя было дать кому-либо понять, что это побег, и потому приходилось делать шаги как можно более размеренными и непринужденными, порой останавливаться и обмениваться вежливыми фразами с теми, чья жизнь ее вряд ли когда-то интересовала, как они и в действительности совершенно не желали знать, «как себя чувствует почтенная Марта Петровна» и «не надумал ли еще жениться князь Петр?».
Впрочем, даже эти короткие беседы, отнимающие не более пары минут — ничто, в сравнении с елейными улыбками фрейлинского кружка, занявшего свои позиции на резных стульях, обитых атласом с тонкой вышивкой золотой нитью. Вниманием барышни не были обделены, если судить по тому, что их старательно завитые кудри с живыми цветами и пышные юбки, отделанные множеством кружевных оборок, весь вечер мелькали среди танцующих. Однако мазурку, по всей видимости, некоторые из них намеревались променять на творения лучших кондитеров, собранные на столе, ломившемся от яств.
