Не по-мужски пухлые губы Остроженского изогнулись в хитрой улыбке. Он уже почти праздновал прибытие к нему в руки главного подтверждения сплетенной легенды: если баронесса Аракчеева обещалась что-то исполнить, сомнений в успехе дела могло не возникать.
***
Российская Империя, Санкт-Петербург, год 1863, декабрь, 15.
Привезенные из Голландии розы источали невероятно сильный аромат: будь здесь один цветок, им бы можно было наслаждаться, но от нескольких тысяч едва раскрывшихся бутонов кружилась голова и мутнело сознание. Перебирая жесткие стебли и срезая нижние листья, чтобы после разместить новую порцию цветов в напольном вазоне, Катерина старалась отвлечься мыслями от своей дурноты. Эллен, помогавшая ей с утра, упорхнула по поручению государыни к кондитеру, а фрейлина Смирнова, целый час развлекавшая историями античного Рима, в силу недомогания отпросилась у Ея Величества, на что внимательная и сердобольная Мария Александровна не могла ответить отказом. Свободной оставалась лишь Катрин, да Анна Тютчева, с которой даже терпеливой княжне было сложно находить общий язык, и потому за общей работой они обе предпочитали молчать.
Тишина не тяготила, но за разговорами было проще коротать время и не замечать столь удушающего аромата прекрасных цветов, иначе же мысли начинали крутиться возле дурноты, все усиливающейся с каждой минутой. Проклинающая розы Катерина уже была готова тоже сослаться на недомогание, дабы отпроситься у государыни на воздух, но как-то не хотелось оставлять всю работу на одну лишь камер-фрейлину. Быть может, Высшие силы сжалились над ней, услышав горячие мольбы, потому что в гостиную Ея Величества без стука вошел цесаревич, за которым увязалась и Великая княжна, в чьем расписании случился перерыв до прихода учителя, и девочка надеялась провести это время с матерью. Долго убеждать себя в том, что подслушивать чужие разговоры – моветон, не удалось – разум, готовый зацепиться за любую возможность отвлечься, обострил слух, и Катерина постаралась разобрать суть тихой беседы, прервавшейся смехом Великой княжны, тут же начавшей с упоением зачитывать государыне сонет на французском, дабы похвалиться своими успехами. Как только она завершила выступление, раздались синхронные аплодисменты, и мягкий голос Императрицы исправил несколько ошибок, прежде чем выразить одобрение.
Наблюдая за этой сценкой, княжна не сдержала пропитанной горечью улыбки – всё так напоминало ей о доме и счастливом детстве, которого уже не вернуть, что сердце сбивалось с ровного ритма. И вроде бы не было в ней склонности ностальгировать попусту, но, по всей видимости, поездка в родовое имение дала о себе знать: Катерина забрала лишь детские вещи, что хранились в маменькиной спальне, статуэтки Ирины, которые не смогла оставить для продажи, хоть и выручить бы за них можно было немало, и папенькин любимый портсигар, с которым он не расставался никогда. Это все еще хранило тепло рук и давало возможность ощущать близость самых родных людей, не терять надежду на новую встречу. А теперь вот, сердце невольно ловило знакомые моменты в минутах чужого счастья: в звонком голосе десятилетней Марии, кружащейся по гостиной вместе с Николаем – она упрямо старалась доказать ему, что учитель танцев ошибся сегодня; в умиротворении на лице Ея Величества, прижимающей к себе прильнувшую дочь, и ласково треплющей волосы старшего сына; в каком-то свете, исходящем от всех трех фигур, сейчас кажущихся не людьми – святыми. И этот свет был целебным: душа успокаивалась, а из улыбки уходила горечь, сменяясь тихой грустью.
Жаль лишь, что отрадная сердцу картина длилась недолго: Великой княжне надлежало вернуться к занятиям, а Наследника престола ожидал министр финансов, которому была назначена аудиенция. Сильный аромат, исходящий от роз, вновь напомнил о себе, и малодушные мысли о побеге не преминули явиться. Впрочем, их опять отогнали, и виной тому был никто иной, как цесаревич: прежде, чем покинуть Золотую гостиную, он задержался возле сидящей с цветами Катерины.
— Вы будете сегодня на спектакле?
Она удивленно подняла голову: вопрос Его Высочества был неожиданным, и она не совсем понимала, о чем он. Увидев замешательство на лице княжны, Николай поспешил объясниться:
– Сегодня в Александринском театре ставят Островского, а после спектакля будет благотворительный вечер у государыни, на который уже разосланы приглашения. Вы непременно должны пойти — почти все фрейлины Ея Величества будут сопровождать Императрицу. Тем более, Вы принимаете непосредственное участие в возрождении Общины.
– Простите мне мою неосведомленность, Ваше Высочество.
– Скорее это мне следовало сначала рассказать Вам, а потом задавать вопрос – похоже, что Maman еще не всех уведомила.
– В таком случае, я непременно буду.
На несколько секунд задержав взгляд на ее лице, цесаревич едва заметно улыбнулся и откланялся. А Катерина, продолжившая срезать листья с толстых стеблей, даже не поняла, когда именно уколола палец: боль едва ли отвлекла ее мысли, отчего-то оставшиеся там, в ничего не значащем диалоге.
