Поставленная впервые четыре года назад, в декабре, “Гроза” почти сразу же удостоилась внимания критиков-публицистов и получила крайне противоположные рецензии: молодой демократ Добролюбов утверждал, что этого протеста против произвола уже давно стоило ожидать, и героиня пьесы Островского сделала то, что не хватает духу совершить народу; к нему присоединялся и Писарев, а вот экспрессивный Григорьев активно оспаривает взгляды своих оппонентов, выдвигая на первый план не суть драмы, а то, как именно её подал автор, как раскрыл поэтично жизнь народа. И не только литературные критики с жаром обсуждали пьесу – не меньшее внимание ей уделил простой люд, и то тут, то там в театрах собирались кучки, готовые обменяться взглядами на сюжет. Хотя, всех ли волновал именно он? Сплотившиеся фрейлины Ея Величества в количестве шести человек с большим энтузиазмом восхищались игрой обаятельного Степанова, чей Борис покорил немало девичьих сердец, и лишь двое всё же затронули ключевой вопрос драмы, поддавшись общим настроениям и найдя в том камень преткновения.
– Жаль её, – покачала головой Сашенька, завязывая мантоньерки, – бежать ей с Борисом надо было.
Выросшая в любви и ласке, она искренне сочувствовала героине пьесы, и даже если не старалась найти в произведении глубокие мысли, чтобы пуститься в рассуждения о проблемах современного общества, всё же ощущала, сколь нередки были подобные случаи для молодых барышень. Её немного детская непосредственность и чувствительность остро отзывались на подобную несправедливость, что почти всегда удостаивалось колкости со стороны некоторых фрейлин.
– Душечка, Вы романов начитались? – Ланская картинно вздохнула, словно поражаясь наивности Жуковской.
– А что, ей стоило терпеть, по-Вашему?
– Elle est stupide*, – оценила происходившее на сцене Ланская, обмахиваясь веером, – была бы умнее — и со свекровью ужилась бы, и муж бы не маменьку, а жену слушался.
В её позе и манере речи было столько превосходства, что ни у кого и сомнений не оставалось – она и впрямь знает, о чем говорит. Вот только уважения за такие речи удостаивалась не всегда: мало кто из барышень публично признавал подобное лицемерие.
– О, Вы, mademoiselle, непременно бы сумели, – Катрин с какой-то смесью сожаления и пренебрежения взглянула на императорскую крестницу. Та едва ли удостоила говорившую ответом, поскольку ведущую роль вновь перехватила Жуковская.
– А любовь как же? – не унималась Сашенька, ничуть не готовая принять позицию Ланской, казалось, предвидевшей этот вопрос – ответ её был лишен предварительных раздумий:
– А к слову “любовь” любовник ближе чем муж, не так ли? – поделилась своим “блестящим” знанием языка Ланская, и своими планами на замужество, по всей видимости, тоже. Если в начале столетия даже мысли о браке по расчету вызывали возмущение в обществе, то в его второй половине взгляды начали меняться, и хотя это всё так же не поощрялось, разговоры о подобном уже не пресекались немедленно, а барышни, не питавшие романтических чувств к супругу, не осуждались, если они не выставляли это напоказ – личная жизнь по прежнему оставалась тайной.
– Ce qui se fait de nuit paraît au grand jour, mademoiselle Lansky**, – в том же тоне уведомила её Катерина, – ни один адюльтер еще не остался незамеченным, даже в царской семье.
Прежде, чем императорская крестница успела ответить ей новой шпилькой, к кружку фрейлин подошли Николай и Александр: Великий князь тут же обратил все внимание на себя, заговорив о статье Добролюбова, вышедшей почти сразу после премьеры пьесы, пока цесаревич, ничуть не желающий повторять участи брата, жестом предложил Катерине покинуть это порядком надоевшее ей общество. Хотя, если говорить начистоту, неприятной ей была лишь Ланская со своим излишне прагматичным взглядом на жизнь и брак, чего воспитанная в иных порядках княжна не могла принять. Точнее, она бы ничего и не сказала, если б не завязался столь серьезный диалог, и со стороны его зачинщицы не расходились волны насмешки над теми, кто искренне сочувствовал героине пьесы.
– Вы спасли меня, Ваше Высочество, – выдохнув, произнесла Катерина. Николай понимающе улыбнулся.
– Фрейлина Ланская?
В ответ на столь моментальную догадку княжна замедлила шаг, чтобы взглянуть на идущего рядом цесаревича.
– Она и Вас утомила?
– Мне кажется, во всем Дворце не найдется человека, который бы считал её образцом порядочности и невинности. А тех, кто наслаждается беседами с ней, можно пересчитать по пальцам.
– Я заранее выражаю искреннее сочувствие тому, чьему дому хозяйкой она станет, – бросила Катерина, качнув головой. В том, что из Ланской выйдет такая же мать, держащая всю семью в кулаке, как Кабаниха, она сомнений не имела.
– О, это определенно будет какой-нибудь барон или граф, в почтенном возрасте, которого она очарует до такой степени, что он вместо слуги ей чай подавать станет.
