Пламенная роза Тюдоров полностью

Я заказала наряд из бархата цвета пылающего заката, того самого невообразимо яркого оттенка, который создатели соответствующей краски назвали «мигренью» в честь нестерпимых головных болей, которые мучили королеву. Она впадала в бешенство, стоило лишь кому-то к ней обратиться в столь тяжелые для нее дни. Впервые надев это платье, я почувствовала себя так, словно искупалась в крови. Его насыщенный алый цвет лишь слегка приглушали золотая вышивка в виде вьющихся виноградных лоз, змейками ползущих по всему платью, и позолоченные застежки с ониксом, украшавшие мои плечи, рукава и талию. Платье следовало носить с жесткими фижмами, крепившимися на моих бедрах, от чего юбки покачивались на ходу, словно колокол, а в туго зашнурованном корсете моя талия казалась совсем тонкой. Вырез платья украшал широкий белый воротник, отделанный потрясающими белыми кружевами, воздушными, как снежинки. Подобной красоты я никогда еще не носила. Я ненавидела воротники, мне казалось, что они отделяют голову от тела, и от них вечно чесался подбородок. В те редкие дни, когда я все же надевала наряд с подобным воротником, мне все время хотелось сорвать его с себя, но на этот раз я решила: если это может вытерпеть Елизавета, то вытерплю и я! Пирто повесила мне на шею длинную нить крупного жемчуга, а в мои уши вдела пару сережек, походивших на капельки парного молока и сильно оттягивавших мои бедные мочки. Однажды, когда я позировала для Лавинии, боль в мочках стала настолько мучительной, что я украдкой потрогала серьги и обнаружила, что на коже под ними выступила кровь.

Для того чтобы еще больше стать похожей на нашу лучезарную белокожую королеву, я попросила художницу натереть мне лицо и руки особым средством, состоящим из ослиного молока, свинцовых белил, квасцов, буры, белков и толченой яичной скорлупы. Хоть я и жаловалась на то, что мне нестерпимо жжет кожу, все же не позволила ей смыть это снадобье. Она кисточкой замаскировала синюшность под моими глазами, а также подрумянила мои бледные щеки, вернув им былой цвет. По моему настоянию художница выщипала мне брови и нарисовала их заново, так что они стали похожи на черные радуги. Последним штрихом стала алая, как мое новое платье, помада, которой она подвела мне губы.

Прежде чем Лавиния взялась за кисти, я, касаясь ее руки, тихонько пояснила:

– Пойми, я делаю это ради любви!

– Милая моя, – со вздохом произнесла художница, – тебе не приходило в голову, что он этого недостоин?

– Я думала об этом, Лавиния, и не раз, – призналась я, но, глубоко вздохнув, приняла задуманную позу, исполнившись решимости дойти до самого конца, независимо от того, принесет мне этот поступок сладость или горечь, воспылает ли в моем муже страсть, подобная этому пламенеющему безумному платью. – Используй все свои чары, дорогая моя, помоги мне снова стать королевой его сердца! У Елизаветы есть целая Англия, ее любит весь народ, так пускай мне достанется хотя бы Роберт. Он – мой супруг, и его любовь мне гораздо нужнее, чем ей.

Когда Лавиния завершала свою работу, я послала за ним, уверенная в том, что он примчится ко мне, как только сможет. И вот он прибыл – и увидел перед собой гордую, преисполненную достоинства женщину, которой я восхищалась и которой так хотела стать. Но в глазах Роберта я была всего лишь жалким посмешищем.

– Елизавету почитают, словно богиню. Я же хочу всего лишь быть любимой, – молвила я, первой нарушив повисшую в комнате тишину.

Мои слова будто подожгли фитиль на бочке с порохом. Роберт бросился ко мне, одним сильным ударом сбил портрет с мольберта и стал разъяренно топтать сапогами роскошный бархат, украшавший картину. Затем он схватил меня левой рукой за запястье, а правой изо всей силы отхлестал по щекам. У меня зазвенело в ушах, и на какой-то миг я даже оглохла. По моему подбородку струилась кровь.

– Ты что, шутить со мной вздумала? – взревел он, хватая меня за плечи и встряхивая так, что шляпка слетела с моей головы и повисла на шпильках, больно оттягивая мне волосы.

– Нет! – с дрожью в голосе выкрикнула я. – Я лишь хотела порадовать тебя и польстить королеве, облачившись в ее одежды! Так я похожа на нее, но при этом остаюсь собой! Я могу быть твоей! – Я всхлипнула и попыталась обнять его. – Я – твоя, Роберт, только твоя, и была твоей всегда, с тех пор как впервые увидела тебя! Я хочу, чтобы ты полюбил меня, как любил раньше! Я хочу, чтобы мы с тобой стали прежними, какими были до тех пор, пока не появилась Елизавета!

Роберт оттолкнул меня, я запнулась и упала на стол, сметая с него на пол вино в графине, пироги на золотом подносе и кубки.

Его глаза пылали ненавистью, когда он взглянул на меня. Я попятилась чуть ли не на четвереньках и съежилась в углу от страха, опасаясь, что он снова ударит меня.