Прибыл ко мне и шотландский граф Аррана, Джейми Гамильтон, привлекательный рыжеволосый протестантский претендент на шотландский трон. Его внесли в мои покои завернутым в ковер, словно Клеопатру во время ее первой, судьбоносной встречи с Юлием Цезарем. Когда ковер развернули передо мной, граф вскочил на ноги и сплясал зажигательную жигу под аккомпанемент волынщиков, которые приехали вместе с ним, переодевшись торговцами. Подол его килта вздымался в буйном танце, открывая моему взору его стройные, мускулистые и весьма волосатые ноги. Затем он весь вечер говорил мне нежные слова любви, признавался в пылких своих чувствах, хоть мне и сложно было понять, что он говорит, из-за необычного шотландского акцента. Его медоточивым речам не было конца и края, так что я снова и снова просила его станцевать. В конце концов он рухнул рядом со мной без сил, и я увидела, что на его серебряных туфлях проступила кровь, так что музыкантам пришлось забрать его в опочивальню, дабы перебинтовать его пострадавшие пальцы. И тем не менее Сесил одобрил эту партию, мудро заметив, что, если я выйду за этого человека, во вновь объединившихся Англии и Шотландии наконец воцарится мир и Франция, которая всеми правдами и неправдами пыталась добиться власти над этой дикой варварской державой с помощью ее католической королевы Марии Стюарт и ее матери-регентши Марии де Гиз, перестала бы использовать Шотландию в противостоянии с нами и выделять средства на новые набеги шотландских воителей на наши земли.
Мои английские поклонники также не давали мне покоя, желая удостоиться моего внимания и благосклонности. Старый добрый Арундел, заказавший себе новый великолепный гардероб, который намного лучше смотрелся бы на ком-то помоложе и попривлекательнее, пытался с помощью элегантных серебристых нарядов скрыть свою подагрическую хромоту и говорил всем и каждому, что полюбил меня за бесстрашие, с каким я прошла через все испытания, на которые меня обрекла моя безумная сестра. Милый, скромный, застенчивый Трусбери по-прежнему пытался добиться моего расположения и все так же запинался на каждом слове. А обходительный сэр Уильям Пикеринг хоть и понимал, что едва ли добьется желаемого, ибо слышал не раз, что я собираюсь остаться девицей до конца своих дней, все же продолжал ухаживать за мной – исключительно ради того, чтобы наслаждаться моей компанией и портить кровь Арунделу.
Посол Пруссии прислал мне еще несколько соколов, зная, как сильно я люблю охоту. Его птиц я часто брала с собою в лес – уж очень хорошо они были обучены. А еще он прислал чудную миниатюру, на которой был изображен герцог с соколом на запястье; портрет этот легко можно было вставить в брошь или кулон, а потому он слезно молил меня брать его с собой всякий раз, как я отправлюсь на охоту, чтобы мы были «духовно» соединены. По словам герцога, он молился, чтобы настал тот день, когда мы сможем поохотиться вместе как муж и жена.
Роберт рвал и метал от злости, я никогда еще не видела, чтобы кто-то так сильно терзался ревностью. Готова поклясться, что когда я касалась его, то чувствовала, как кровь закипает в его жилах, а жар, исходивший от его тела, опалял мне пальцы. Я уже забыла, как он улыбается, теперь он бросал на меня лишь сердитые взгляды, а его беспокойные темные глаза, словно угли, прожигали мою кожу. «Все, кто советует королеве выбрать себе в мужья чужестранца, – либо изменники, либо попросту желают зла ее величеству!» – рычал он, вскакивая из-за стола, и глаза его метали молнии в каждого, кто осмеливался ему возразить. А его ватага головорезов в ливреях, эти славные рыцари плаща и кинжала, частенько скрещивали мечи со свитами наших иностранных гостей. Он даже пытался подкупить моих чужестранных ухажеров на деньги, которые брал у лондонских ростовщиков под огромные проценты, убеждал их отступиться, бежать с поля боя, заверяя, что «знает королеву лучше всех, будучи знаком с нею с восьми лет, и что с тех самых пор она твердит лишь одно: “Я никогда не выйду замуж, останусь до конца своих дней девицей”».
Я напомнила ему, что, говоря о смерти своего суверена, он совершает государственную измену, а потому лишила его своего общества на целую неделю. В это время я приглашала по утрам к себе в опочивальню то мило краснеющего Трусбери, то не по годам щеголеватого Пикеринга, удостаивая их великой чести – подать мне рубашку. Пока я пряталась, обнаженная, за ширмой, Роберт, которому я прежде всегда доверяла исполнить эту особо интимную обязанность, метался у дверей моих покоев и едва сдерживался, чтобы не ворваться в мою опочивальню и не порубить соперников мечом на куски. Иногда я даже намеренно загодя отсылала его. «Покиньте двор, вы становитесь невыносимым, – говорила я ему, – видеть вас рядом с собой не желаю». И он уезжал куда-то вместе со своей свитой, и меня совершенно не заботило, куда он направлял свои стопы – да хоть в преисподнюю к самому дьяволу!
