Пламенная роза Тюдоров полностью

Чтобы еще более запутать своих английских и чужестранных поклонников, иногда я, напротив, щедро одаривала вниманием человека, которого с детства привыкла называть «милый Робин». Частенько во время театральных представлений или концертов я делала вид, будто совсем теряю голову от любви, протягивала руку и поигрывала черными кудрями Роберта, щекоча легонько его шею. А когда озадаченные послы, беспокоясь о моей чести и непорочности, осторожно намекали мне на чрезмерную близость с лордом Робертом, я отвечала: «Природа наделила его столькими достоинствами, что если бы я решилась выйти замуж, то предпочла бы его всем принцам мира». Иногда я соблазняла их иного рода фантазиями, говоря, что «я и вправду не ангел, не спорю, у меня есть чувства к лорду Роберту, и мне по душе его неоспоримые достоинства». А чтобы еще больше напустить туману, я добавляла: «Он мне как брат, он – мой лучший друг. И отношусь я к нему именно так, с уважением и любовью, чего он и заслуживает». Часто я возмущалась и отвечала на претензии следующим образом: «Я порчу свою репутацию, уделяя столько внимания лорду Роберту. Обо мне и в Англии, и в других державах и так уже говорят, что я веду себя непристойно». Скорбно вздыхая и покачивая головой, я опускала глаза и продолжала уже более спокойным тоном: «И это неудивительно! Мы молоды, оттого о нас и судачат… Но ведь каждый миг моей жизни проходит под пристальными взорами моих придворных, следящих за каждым моим шагом, и я действительно не понимаю, откуда появляются такие ужасные слухи».

Подобные слова раздражали Роберта сверх всякой меры, он все время дулся на меня и частенько, ворвавшись в мои покои, обвинял меня в том, что я просто использую его как орудие для достижения цели и играю с ним, как с игрушкой. Более всего его возмущало то, что я называла его при всех своим братом. Но я лишь смеялась в ответ и, в зависимости от настроения, либо заключала его в объятия, и мы оба тонули в океане безудержной страсти, либо же швыряла в него тем, что под руку попадалось, и приказывала убираться из моей опочивальни, запрещая появляться при дворе в ближайшие несколько дней.

Мне нравилось быть недостижимым идеалом для стольких мужчин, нравилось поощрять их ухаживания, затем низвергать их на самое дно, от чего их бросало то в жар, то в холод. Я упивалась властью, сосредоточенной в моих руках, мне нравилось помыкать ими, отказывать им, разжигать в них страсть и вожделение, и не важно, чего им хотелось больше – меня или же моей короны. Более всего от смены моего настроения доставалось именно Роберту – он то держал в объятиях саму Афродиту, то уворачивался от стрел девственной Артемиды.

Никто не понимал, отчего мне так нравится проводить время в обществе Роберта. Временами я и сама себя не понимала. Возможно, он один не принадлежал мне в полной мере и только с ним я не чувствовала себя холодной богиней, возведенной на высокий пьедестал из слоновой кости. Мы дружили с детства, даже тогда, когда меня считали нечестивым бастардом, не имеющим никаких прав на престол; мы были близки еще в те времена, когда никто даже представить не мог, как высоко я поднимусь. Нас всегда объединяли легкие, товарищеские отношения, которые, правда, изредка едва удерживались на грани таковых. Мне было легко в его компании, с ним я могла, отпустив свою свиту, просто быть собой, с ним я могла, не боясь обжечься, поддаться страсти, взрывавшейся внутри меня, как фейерверк. С ним я забывала о ждущих меня узах священного брака и бесконечных матримониальных планах. По правде говоря, будь Роберт свободен, возможно, он не был бы столь привлекательным в моих глазах; у меня просто была над ним какая-то особая власть. Я, Елизавета, женщина, а не Роберт, мужчина, была главной в наших отношениях, и именно такими я и хотела их видеть.