Дабы сберечь остатки своего разума, мне оставалось только одно – отправиться в Лондон и пусть и прогневать Роберта, но все же встретиться с ним лицом к лицу и вымолить прощение за тот спектакль, что я устроила, надев безумное русалочье платье. Я пыталась хитростью вернуть его любовь и разбудить в нем былую страсть – но он умчался к своей королеве прежде, чем я успела произнести свою прочувствованную, искреннюю речь. Так что теперь я должна была поехать к мужу и предстать перед ним такой, какая я есть, – простой и незамысловатой. Мне оставалось лишь надеяться, что мои слова и чувства окажутся достаточно убедительными и он согласится, что в Комптон-Верни меня ждет верная смерть. Возможно, он, увидев, какой бледной и тощей я стала, увидев эти страшные мешки под глазами, появившиеся после бессонных ночей, поймет, что все эти события – не игра моего воображения. «
Вдруг нашу карету сильно тряхнуло, ее колеса перестали скрипеть, и мы с Пирто едва не свалились с сидений. Когда, пытаясь удержать равновесие, я уперлась рукой в окно, за стеклом вдруг появилось лицо, при виде которого у меня душа ушла в пятки. На меня смотрело лицо самой смерти – белоснежный череп, увенчанный яркой шляпой с алыми перьями. Мощная рука, обтянутая алой перчаткой, рывком открыла дверь и вытащила меня наружу. Я яростно сопротивлялась, сражаясь за свою жизнь, и едва не лишилась чувств от боли, когда рука этого создания сжала мою больную грудь. Когда Пирто попыталась помочь мне, дверца с ее стороны вдруг тоже распахнулась и кто-то незримый схватил и ее.
– Закрой свою пасть, или я сам тебе ее закрою! – прорычал чей-то голос, и крики нянюшки тут же поутихли, перейдя в сдавленное скуление, словно кто-то держал рядом маленького испуганного щенка.
Мучитель в маске смерти швырнул меня наземь, и я задохнулась от боли. Не в силах пошевелиться, я лежала, судорожно глотая воздух, и следила за каждым его резким движением – мой истязатель порвал на мне лиф, кинжалом разрезал корсет и рубашку, обнажил мои груди и кончиком клинка оставил на моей белой коже тончайший порез. Я совсем потеряла голову от ужаса и стыда, когда он взглянул на белую льняную перевязь на моей груди. Через тонкое полотно уже проступала зловонная кровавая жижа. Как же я ненавидела этот запах! И больше всего на свете я боялась того, что кто-нибудь увидит эту мерзость на моей коже. Я всегда гордилась тем, что содержала свое тело в чистоте, но эту вонь не могли замаскировать никакие благовония, я всегда чувствовала, как она тянется за мной отвратительным шлейфом. Мои некогда прекрасные груди, кровь с молоком, теперь стали уродливым, воспаленным и опухшим подобием женских прелестей. На моих глазах выступили слезы, и я отвела взгляд в сторону.
Но бандит не ведал пощады – он стал подминать меня под себя, прижимаясь своими крепкими бедрами к моим, и сорвал перевязь. Я съежилась от страха, отвернулась от него и зажмурилась, вжавшись подбородком в плечо. Даже если он вздумал изнасиловать или убить меня, я не хотела видеть отвращение на его лице.
– Mon Dieu![28] – воскликнул он, и что-то в его голосе заставило меня открыть глаза и взглянуть на него.
Маска смерти, дьявольский череп, теперь болталась на его груди. Оказалось, что под той самой широкополой красной шляпой, которая напугала меня еще в карете, скрывался красивый, темноволосый и загорелый мужчина с тоненькими, закрученными кверху усиками. К моему изумлению, его темные глаза блестели от слез, слезы струились и по его лицу. По его необычному акценту я догадалась, что он – выходец из Франции, и когда он сгреб меня в охапку и бережно прижал к своей груди, мне послышалось, будто он сказал нечто похожее на «pauvre petit»[29]. Он гладил меня по волосам и целовал в лоб, словно родную дочь. Мне даже показалось, что он прошептал сквозь рыдания имя – Маргарита. Затем он вдруг скомандовал своим людям, чтобы те остановились и не трогали больше мою пожилую няню, вернули все, что взяли из нашей кареты, оседлали лошадей и ждали его.
– Все в порядке, не бойтесь, я не причиню вам вреда, – тихонько сказал он своим звучным, бархатистым голосом.
Мужчина развязал тесьму, стягивающую красный бархатный плащ, и набросил его на меня. Затем он взял меня на руки – осторожно, будто опасаясь, что я могу разбиться, словно драгоценный хрусталь, – и уложил на сиденье нашей кареты.
