Она росла с каждым днем, и чем реже я старалась смотреть на нее, тем заметнее она увеличивалась. Но я отказывалась это признавать, боялась показывать кому-то этот изъян и даже рассказывать о нем. Переодеваясь, я каждый раз стыдливо смотрела в сторону и спешила влезть в чистое исподнее, а когда мне приходилось купаться, я погружалась в воду по самые плечи и прижимала к груди руку, невзирая на боль.
В конце концов благоразумие взяло верх над страхом, и, когда Пирто в очередной раз увидела меня рыдающей в своей опочивальне, я рассказала ей о своей беде.
Своими ловкими пальцами женщина, которая сначала была моей нянюшкой, а затем стала дуэньей, ощупала и внимательно осмотрела мою грудь.
– Ах, милая, это всего лишь нарыв, вот и все! Ты из-за этого так распереживалась? – Она обняла меня, прижала к груди, поцеловала в щеку и погладила по голове, потому что я все еще сотрясалась от рыданий. – У моей тетушки был такой, так вот у нее чертовски болела грудь, ты уж прости за такое выражение, но именно так она об этом гнойнике и рассказывала. Потом этот гнойник лопнул и все зажило, как на собаке, а она дожила до глубокой старости и отправилась на тот свет, лишь когда ей стукнуло семьдесят девять.
– П-п-правда, Пирто? – Я с надеждой посмотрела на нее.
– Именно так все и было, птичка моя! А теперь, – решительно молвила моя няня, – давай вытрем твои слезы и сделаем горячую припарку. Так гнойник скорее прорвется, и боль уйдет. Я сделаю все точно так, как в случае с тетушкой Сьюзан, – пойду в сад, выберу булыжник покрупнее, и мы нагреем его в камине. Потом возьмем его щипцами, обмотаем твою грудь полотном, и ты полежишь с этим камнем на груди какое-то время. Скоро все пройдет, милая, обещаю!
И она отправилась в сад.
Много дней подряд по совету Пирто я грела нарыв камнями, и хотя тепло и вправду облегчало боль, нам так и не удалось добиться эффекта, обещанного нянюшкой. Он так и не лопнул. Временами мне даже казалось, что стремление излечиться злит этот недуг и ему не нравится, что я пытаюсь помешать ему свести меня в могилу. Гнойник увеличился, превратился в ноющую багровую шишку, уродующую мою нежную грудь и отзывающуюся нестерпимой болью на каждое прикосновение. Боль постепенно охватывала всю мою левую руку, до самых кончиков пальцев. В один прекрасный день из моего соска начало течь зловонное подобие материнского молока, слегка окрашенное алой кровью. Вот тогда я впервые испугалась по-настоящему. Сердцем я чувствовала, что мне уже ничто не поможет, что я обречена. Это был не гнойник, а рак, и он непременно унесет мою жизнь, высосет ее из моего тела, раскроив его своими клешнями.
Пока я томилась в плену в Комптон-Верни, изнывая от невыносимой боли в груди, о чем никто, кроме верной Пирто, не знал, мои сводные сестры упорно слали мне письма, в которых журили за то, что я не исполняю свой супружеский долг. Я должна быть при дворе, заявляли они, улыбаться и «сиять подле своего супруга». Они сообщили мне о чудном домике в Кью, который Роберту подарила королева. Этот небольшой особняк все называли Маслодельней – когда-то именно оттуда в королевский дворец поставляли масло, сыр и сливки. Мои надоедливые сестрицы настаивали на том, что я должна наконец забыть о своих бесконечных капризах, что я больше не та маленькая девочка, которую холил и лелеял отец. По их мнению, я должна жить в великолепном лондонском особняке, как и положено жене лорда Роберта. «Будь я на твоем месте, вот как бы я поступила», – писала мне Френсис. «Я бы ни за что не позволила другой женщине занять почетное место супруги лорда Дадли, пускай эта разлучница и сама королева английская!» – вторила ей Анна. Они хором твердили, что я позорю род Робсартов, прячась в деревне, как будто меня стыдно представить ко двору, как будто я какая-нибудь заикающаяся дурында, горбатая карлица или безумица. «Это уму непостижимо!» – возмущалась Анна. «Попомни мои слова, – подхватывала Френсис, – нужно бороться за свое место под солнцем!» Должно быть, и до них дошли слухи из Лондона – они разлетелись по всей стране, словно чума, и наверняка последуют дальше, передаваемые из уст в уста путешественниками. «Если бы ты находилась рядом, была бы ему хорошей женой, этого бы не произошло», – уверяли сестры. Во всем случившемся была виновата только я, Анна и Френсис каждую нашу беседу завершали этой простой истиной. С тех пор как я вышла за Роберта, все наши разговоры или переписка изматывали меня так, что я буквально падала без сил. И если сразу после этого я смотрелась в зеркало, то все, что я видела, – это слово «НЕУДАЧА», написанное у меня на лице. Оно всякий раз выскакивало из ниоткуда, вышибая из меня дух.
