Когда я выходила на прогулку, мне льстило внимание многих мужчин, жаждущих познакомиться со мной и пройтись вместе по саду. Иногда за мной следовали трое, пятеро и даже семеро джентльменов, желающих насладиться моим обществом, взять под руку, принести мне воды из колодца святой Анны или же тарелку с изысканными пирожными, чтобы пробудить во мне аппетит и уговорить сесть рядом за ужином. Если я садилась в саду на лавочку, даже страдающие подагрой мужчины бежали со всех ног, чтобы набросить мне на плечи шаль при малейшем дуновении ветерка. Некоторые из них даже осмеливались шептать мне на ухо ласковые слова, когда мы танцевали на приемах или же сидели рядом, глядя на акробатов, фокусников, танцоров и кукольников, которые устраивали для нас по вечерам представления.
Не один мужчина предлагал мне стать его любовницей, просил дозволения прийти ко мне ночью, но я бежала от них, как трусливый зайчишка. Хотя однажды ночью в свете взрывающихся в небесах фейерверков я подарила одному молодому человеку поцелуй. Но когда он прижал меня к себе сильнее и его поцелуи стали более настойчивыми, я оттолкнула его и убежала, тут же угодив в объятия другого джентльмена, также успевшего меня поцеловать, прежде чем я со смехом вырвалась из его рук. На какой-то миг я почувствовала себя легкой, просто невесомой, и беззаботной, но затем быстро опустилась на землю, не успев окончательно забыться. Иногда я скучала в холодной постели по мужской ласке, нежным прикосновениям, ощущая пустоту в сердце, и гадала, как сложилась бы моя судьба, если бы не рак, снедающий мою плоть. Быть может, я бы и осмелилась дерзко шепнуть настойчивому ухажеру: «Приходи ко мне сегодня, я оставлю дверь открытой».
Кое о чем я не могла рассказать лекарю, иначе он счел бы меня бесстыдницей. Горячие, знойные прикосновения воды и поднимающийся от нее ароматный пар зажигали огонь в моей крови и возбуждали желание, прежде дремавшее в моем больном теле. Когда при погружении в бассейн моя сорочка вздувалась над водой, я получала истинное наслаждение, ощущая, как крошечные пузырьки щекочут меня, касаясь внутренней поверхности моих бедер. У меня дрожали колени, я даже боялась, что упаду на ступенях и, раскроив себе голову о мрамор, скончаюсь в жутких муках в этой горячей воде. Часто я садилась на лавку в воде и, поддавшись обуревавшим меня страстям, широко разводила ноги. Стыдно признаться, но порой я даже тихонько постанывала от удовольствия, укрывшись за завесой густого пара, и, дерзко касаясь пальцами своей пещерки, пыталась сделать то же самое, что делал со мной когда-то Роберт. Казалось, с тех пор прошла целая вечность…
В те дни в Бакстоне меня часто одолевали плотские желания, поэтому большую часть времени я спала, сжимая в ладони медальон с образом святой Агаты. Во снах ко мне порою приходил прославленный разбойник, Красный Джек, – он влезал в мое окно в своем алом бархатном плаще и украшенной алыми же перьями шляпе, и мы страстно любили друг друга. Проснувшись, я чувствовала себя виноватой, мне было стыдно за то, что не мужа я вижу во сне, а человека, которого едва знаю. Я думала о том, понравилось бы мне быть с другим мужчиной? Все те, кто хотел провести со мной ночь, – какими бы они оказались? Страстными и нежными любовниками, которым нет дела до моего недуга? Или же трусами, которые отвернулись бы от меня, как только увидели бы мою больную грудь, похожую на гниющий плод? А может, они бы просто силой взяли желаемое, думая лишь о своем удовольствии? Чем больше я размышляла над этим, тем более виноватой себя чувствовала, решив, что стала настоящей грешницей.
После Бакстона я отправилась в Сайдерстоун. Я надела свое подвенечное платье, желая пробудить радостные воспоминания о дне моей свадьбы, но почувствовала лишь горечь и тоску, увидев рушащиеся стены заброшенного поместья. Там я навеки попрощалась со своим прошлым и несбывшимися мечтами, зная, что больше никогда сюда не вернусь. И я, и Сайдерстоун были обречены. Я танцевала со свечою в руке в большом зале, оставляя следы босых ног на пыльном полу. Когда я устремила взор на верхнюю галерею, мне вдруг показалось, что оттуда на меня с улыбкой смотрит отец, и я, разрыдавшись, упала на колени и уронила на пол свечу.
Теперь, идя по лугу, на котором овечки задумчиво жевали клевер и чертополох, я вовсе не чувствовала себя легкой, как облачко. Мое подвенечное платье казалось тяжелым и тесным, как будто к его подолу пришили куски свинца.
