Один день неспешно сменял другой, и я становилась все слабее. Мне не хотелось больше бывать на свежем воздухе, теперь даже детям не удавалось вытащить меня на прогулку. В этом году лето на себя не было похоже – все время было холодно и сыро, и мы уже и не помнили, когда в последний раз видели синее, ясное небо. Солнечные лучи не в силах были пробиться через темные тучи, изливающие сплошную стену серого дождя, и меня охватила хандра. Несколько дней я пыталась забыться тревожным сном, а по ночам, когда все уже спали, я бродила, как неприкаянная, мучась от нестерпимой, острой боли. Мне хотелось лишь спать и, закутавшись с головой в одеяло, скрыться от своих невзгод и так дожить отпущенное мне Богом время, но нет – в эти дни я не знала покоя.
По вечерам я сидела на кровати, переделывая вороты и кокетки новых своих платьев с низким прямоугольным вырезом корсажа так, чтобы никто не видел опухоли на моей груди. При тусклом свете свечей я вышивала нежные цветы, в том числе и целебные – пиретрум и ромашку, – на тонком белом льне. На моих одеждах не было больше места сердцам, пронзенным стрелой Купидона, или любовным узлам. Не было больше на свете той мечтательной девочки, которая вышивала их.
Иногда я и вправду с головой забиралась под одеяло, хоть и не могла всю ночь сомкнуть глаз, лишь изредка проваливаясь в чуткую дрему. Я боялась, что серый монах выступит из каменной стены, стражником встанет у изножья моей кровати и будет наблюдать за мной, пока я сплю. Я понимала, что прятаться от него нет никакого смысла и самое толстое стеганое одеяло не помешает ему забрать мою душу. Я ждала его днями и ночами, и даже съежившись на краешке своего ложа, я ощущала его присутствие – в дуновении холодного ветерка и в том, как мурашки пробегали по моей спине.
Но больше всего я страшилась того, что однажды он придет ко мне и откинет свой капюшон, под которым скрывается истинное лицо самой смерти.
Я частенько задумывалась над тем, кем он был при жизни. Быть может, он служил в лазарете и ухаживал за больными и умирающими монахами, неся неустанное дежурство у их постелей и поддерживая в них жизнь до последнего вздоха? Или же на его душе лежит тяжкий груз смертного греха, какое-нибудь ужасное преступление, из-за которого врата рая остались навсегда закрыты для него? А еще меня терзали сомнения: неужели из всех жителей поместья его вижу только я? Судя по всему, для всех остальных призрачный монах был всего лишь легендой, очередной сказкой, которой пугают детишек, рассказывая ее по вечерам у горящего камина. Но для меня это была не просто история – для меня он существовал на самом деле.
И вдруг ко мне наконец пришел
Он всегда говорил уверенно и четко, никогда не скрывал ничего от меня и умело подбирал в разговоре нужные слова. Этот человек никогда не был со мной груб или холоден, в его искренности у меня не возникало ни малейших сомнений, и пускай правда подчас была горька, он никогда не опускался до лжи и ничего не приукрашивал. Во время осмотров у него не дрожали руки и он не пытался отвлечь меня шутками и прибаутками от неприятных ощущений. Он во всех отношениях действовал уверенно, эффективно и решительно. И тем не менее… Его руки двигались по моему телу так ласково, что я находила в этом странное утешение. Не презрение, надменность или тщеславие я видела в его глазах, но тепло и доброту. Так что он оказался вовсе не таким страшным и суровым человеком, каким выглядел при первой встрече.
