Позже, лежа ночью одна в постели, я накрылась с головой одеялом и долго еще всхлипывала от обиды, хотя мои распухшие глаза и заболели уже от неустанных рыданий. И он пришел ко мне, усыпал мое лицо поцелуями и подарил отрез бледно-голубого шелка и чудное кружево, желтое, словно солнце на фоне синего небосвода, и подходящего по цвету для отделки шелка. Сказал, что хочет, чтобы я порадовала себя новым нарядом, и попросил прощения, объяснив свой поступок тем, что в порыве злости наговорил мне того, чего мне никогда не понять, и что «нечего забивать свою хорошенькую головку всякими глупостями». Он положил меня на спину и покрыл мое тело поцелуями, а после мы так страстно и нежно любили друг друга, что я искренне поверила в то, что он действительно не хотел обидеть меня и что по-прежнему любит; мне хотелось думать тогда, что он и вправду просто не сумел скрыть своих эмоций и сорвал зло на мне, самом близком ему человеке, который верил ему и готов был делить с ним и горе и радость. Через какое-то время я уже и не сомневалась, что попросту попала под горячую руку.
На следующее утро, проснувшись, я обнаружила, что он умчался в Лондон, но прислал мне оттуда рулон вышитой золотом парчи цвета лютиков, которые я так сильно любила, и кольцо в зеленой бархатной шкатулке – цветок лютика, сделанный из сверкающих желтых самоцветов. К щедрым дарам прилагалась записка, наскоро написанная жирными черными чернилами изящным почерком моего мужа, богатым элегантными росчерками и завитушками, отчего каждое его письмо походило на волшебное кружево:
И так я позволила себе в очередной раз обмануться и поверить в то, что все в порядке, хотя сердце мое и знало, что это не так.
Хотя эти вспышки гнева, за которыми следовало страстное и нежное примирение в постели, и стали неотъемлемой частью дальнейших наших супружеских будней, я продолжала жить в плену иллюзий, закрывала глаза на правду, а правда состояла в том, что грядет беда. Все эти подарки и ночи любви должны были лишь успокоить меня и избавить Роберта от необходимости видеть последствия, к которым приводил его дурной характер; он лишь хотел, чтобы я была послушной и спокойной те несколько дней, что мы должны были провести вместе, чтобы жизнь его была мирной и приятной до тех пор, пока долг снова не позовет его в Лондон и он не помчит туда, едва не загоняя лошадь до смерти.
Когда я услышала о том, что отец Роберта передал в его собственность имение в Сакслингеме близ Холта, в душе моей вновь затеплился слабый огонек надежды на собственный дом, но Роберт счел более уместным сдать его в наем, а затем и вовсе продал поместье, так что я его и не видела.
Мой любящий отец не стал напоминать, о чем предостерегал меня в день свадьбы, он лишь попытался вернуть моего нерадивого супруга, чтобы мы могли обзавестись собственным домом и столь желанными мною детьми. Он даже договорился о том, чтобы Роберт стал рыцарем нашего графства, и, в силу своего преклонного возраста, поделился с ним собственными благами – титулом лорда-лейтенанта графства, должностью управителя и званием констебля замка Райзинг в Норфолке. Но все эти деревенские почести меркли перед членством в Тайном совете при короле Эдуарде, а также должностями почетного разрезателя блюд для королевского стола и королевского ловчего. В его обязанности входило разведение, дрессировка и уход за королевскими гончими, а также подготовка охоты. Еще он должен был следить за тем, чтобы в королевском лесу было достаточно оленей. Во всех этих его занятиях от меня не было бы никакого толку, а потому я осталась дома одна и пыталась наполнять свою жизнь делами, которые были мне по силам, чтобы хоть как-то умерить свою тоску по мужу.
Продолжительное мое пребывание в Стэнфилд-холле внезапно закончилось, когда одним теплым апрельским утром Роберт ворвался в кухню, весь в пыли и поту, чем страшно всех нас напугал. Он снова застал меня врасплох – я болтала и смеялась с кухаркой и служанками, как будто была одной из них. Я стояла у плиты разрумяненная, с небрежно заколотыми волосами и засученными рукавами, а мой фартук был сплошь покрыт разноцветными пятнами. Вокруг меня кипели огромные котлы с фруктами, богатством цвета напоминавшими драгоценные камни, – клубникой, абрикосами, вишней (и кислой, и сладкой), малиной и грушами. Все эти плоды я помогала собирать. Целыми днями мы варили разнообразные варенья и джемы, которые должны были радовать нас всю зиму, когда кусочек хлеба, намазанный сладким клубничным лакомством, казался нам настоящей амброзией, даром небес, нежная сласть которого была сравнима лишь с касанием красного бархата обнаженной кожи.
Так, с ложкой в руке, я вначале замерла от изумления, а затем расплакалась от избытка чувств и бросилась в его объятия, но остановилась на полпути от одного лишь его взгляда.
Обескураженная, я смущенно поправила несколько выбившихся из прически прядей, прилипших к моему мокрому от пота лбу, сняла фартук и сунула его в руки стоявшей рядом со мной служанки.
