Даже во сне, когда я хотела прижаться к нему всем телом, как будто мы – единое целое, Роберт разбудил меня, оттолкнув от себя так резко, что я ударилась лбом о прикроватный столик. Я вскрикнула от боли и страха и свалила на пол тяжелый серебряный подсвечник, и Роберт отчитал меня за это так, что слышно было не только во всем доме, но и обитателям соседнего кладбища. А когда на следующее утро я появилась за завтраком с красными, опухшими глазами, багровой ссадиной на лбу и синяком на руке, мне пришлось слушать, как семейство Дадли обсуждает мои недостатки, как будто меня нет в комнате. Говорили в основном о том, что деревенские женщины совершенно не умеют ухаживать за собой и не следят за своей внешностью, как это подобает высокородным леди. К подобным несчастным созданиям родичи моего мужа испытывали искреннее сочувствие, хоть и называли их глупыми, неопрятными, невежественными и неряшливыми, причем за все время трапезы употребили эти слова столько раз, что я сбилась со счета. Мне хотелось вскочить со стула и убежать домой, в Норфолк, и не останавливаться до тех пор, пока я не окажусь в безопасности в родных стенах Стэнфилд-холла. Но когда я вскочила со стула, перевернув вазочку с джемом, и бросилась к двери, Роберт резко схватил меня за запястье, больно вывернув руку. Силой усадив меня на место, он прошипел мне на ухо: «Сядь, Эми, прекрати выставлять себя на посмешище!» В столовой тут же появилась служанка, которая принялась убирать последствия моего неудавшегося побега, и снова потекла светская беседа об отсутствии у меня всяких манер вследствие плохого воспитания. Мне же оставалось лишь пристыженно склонить голову, чтобы слезы мои капали в кубок с утренним элем, и потирать саднящее запястье.
– Твоей жене не мешало бы научиться себя вести, Роберт, – сказал герцог Нортумберленд.
– Да, эта кобылка еще несколько диковата, – признал мой супруг, сравнив меня с лошадью. – Но не переживай, отец, совсем скоро я приручу ее, и она навсегда запомнит, кто тут хозяин.
– Надеюсь, – кивнув, произнес герцог. – Не сомневаюсь, с тобой она станет покорной и послушной. Ты всегда одинаково хорошо находил подход и к лошадям, и к женщинам, Роберт. А еще знал, как извлечь из этого пользу. Только ты умеешь обращаться с кнутом и розгами так искусно.
Я не могла оторвать глаз от кубка под этими неприязненными взглядами, а потому продолжала смотреть вниз, баюкая ноющее запястье, и тихонько плакать, пока герцог Нортумберленд не подал знак слугам, чтобы те уносили еду. Лишь после этого нам было дозволено встать из-за стола.
Чтобы не проводить весь день с матушкой Роберта и его сестрами и не слушать, как они сплетничают за вышиванием о совершенно незнакомых мне людях и обсуждают мои многочисленные недостатки, я сказалась нездоровой и пролежала в постели до самой ночи. Я не стала спускаться ни к обеду, ни к ужину, лишь попросила Пирто раздеть меня и погасить все свечи, после чего надела ночную рубашку и спряталась под одеяло, натянув его на голову. Роберту я сказала, что меня тошнит от одного только вида еды, предположив, что виной тому лондонский воздух или что-то из съеденного мною за завтраком. Впрочем, последние мои слова он воспринял как оскорбление в адрес своей почтенной матушки и сказал, что «его манеры не позволяют передать ей такие объяснения».
Так проходил каждый мой день до самой свадьбы – я пряталась в своей комнате, трусливо притворяясь больной. Семья Роберта окончательно сочла меня «бесполезной» и напомнила моему мужу о том, что все мои прекрасные новые туалеты, которые должны были впечатлить родственников и их утонченных друзей, оказались такими же бесполезными – Роберт назвал их «пустой тратой денег». Но я не могла заставить себя посмотреть в эти недружелюбные лица, мне казалось, что я недостойна их общества. Даже собственный муж награждал меня испепеляющими взглядами и отпускал язвительные и злые реплики в разговорах со мной или же обо мне. Его презрение и желание присоединиться к своим родичам в обливании грязью меня, безродную чужачку, которая отчего-то решила, что золотое кольцо на пальце делает ее равной столь знатным людям, ранило меня больше всего. Я надеялась, что Роберт станет тем единственным человеком, на которого я смогу положиться и который всегда примет мою сторону, защитит, ободрит, утешит и поддержит меня; я думала, что со своим любимым буду в безопасности. Осознание того, что это ужасное заблуждение, стало для меня ощутимым ударом.
