Когда я поняла, что он скончался, то не удержалась на ногах и рухнула на кровать, заливаясь слезами и повторяя «нет, нет, нет!» снова и снова. Мои горячие слезы лились на его ледяную, безжизненную руку, я молила его вернуться ко мне, как будто возможно было вдохнуть жизнь в мертвую плоть. Я всем сердцем желала, чтобы он проснулся и погладил меня по волосам, желала услышать снова его голос, еще хоть разочек. Жаждала, чтобы он сказал снова мне те нежные слова отцовской любви, которая по-прежнему жила в его сердце, хоть он об этом и не помнил. Там, у его ложа, меня и обнаружила Пирто. Когда она попыталась убедить меня, что отца больше нет, и стала оттаскивать от его постели, я вцепилась в его руку и зарыдала еще отчаянней, умоляя нянюшку не говорить так, потому что это не может быть правдой. Даже не знаю, как ей удалось увести меня из его спальни.
Следующее, что я помню, – это как я, одетая во все черное, прижимаю к груди его молитвенник, шагая во главе длинной похоронной процессии. Позади меня шли плакальщицы, Нед Флавердью и еще семь человек, которые помогали моему другу нести в церковь большой оцинкованный гроб. Мои глаза опухли от слез, взор был затуманен, и я боялась, что оступлюсь и упаду в придорожную канаву. Я помню, как положила отцу на грудь букетик лютиков и локон своих волос, перевязанный голубой шелковой лентой, и поцеловала его на прощание. Когда закрыли крышку гроба, я лишилась чувств. Нед Флавердью, как мне рассказали позднее, нес меня на руках всю дорогу до Стэнфилд-холла.
Роберт в письме заявил, что это к лучшему – Господь помиловал моего отца, потому как последние годы жизни мой батюшка походил на младенца, заточенного в теле старика, и, вместо того чтобы лить слезы, я должна благодарить небеса за то, что он «освободился от уз бренного существования». Те редкие случаи, когда тело переживало разум, мой супруг назвал величайшей в жизни трагедией.
Хоть я и считала, что есть доля правды в его словах, но едва ли находила в них хоть какое-то утешение, а потому оплакивала батюшку одна, а не в объятиях любящего мужа. Отцовская любовь казалась мне самым чистым, искренним и нежным чувством, и хоть сам он о нем не помнил, оно продолжало жить в
Роберт не приехал и следующей весной, когда умерла моя мать. Лекарь сказал, что она не была больна и что женщины со смещением матки, которое случилось у матушки, когда она производила меня на свет, живут обычно долго и счастливо, этот изъян причиняет лишь незначительные неудобства. Однако ей самой нравилось ощущать себя несчастной калекой и вести соответствующий образ жизни, что ее и погубило. «Едва ли поедание конфет в кровати и обсуждение туалетов способствуют крепкому здоровью», – заявил лекарь без капли сочувствия в голосе.
Поскольку у меня не было никаких прав на Стэнфилд-холл, поместье вместе с остальным имуществом матери отошло моему сводному брату Джону. Так что я вынуждена была вернуться в старый добрый Сайдерстоун, столь милый моему сердцу.
К моему удивлению, вскоре ко мне присоединился и Роберт. На этот раз он привел с собой молодую и буйную белоснежную кобылицу, которая скакала позади него, встряхивая шелковистой гривой. Я решила для себя, что не видела никогда лошади красивее этой, но когда потянулась к ней, чтобы потрепать по крупу, Роберт ударил меня по руке хлыстом, оставив пламенеющий след на моей тонкой кисти, и велел никогда больше не приближаться к красавице ближе чем на десять шагов. Он сказал, что станет обучать это животное для
В один прекрасный день он выстроил во дворе в ряд всех коровниц и служанок и стал осматривать каждую с головы до пят, пока не выбрал одну из них – высокую и стройную, словно тополь, девушку по имени Молли с каштановыми волосами. Она должна была помогать ему объезжать кобылу в дамском седле.
