Пламенная роза Тюдоров полностью

Иногда, к моему стыду – от этого отец хмурился еще больше, – я ударялась в слезы, захлебываясь рыданиями от того, что он меня не узнал: «Это же я, твоя Эми, папа, ты должен вспомнить меня, должен! Ты один по-настоящему любил меня! И любовь эта мне сейчас нужна как никогда прежде, пожалуйста, не бросай меня и ты! Ты мне нужен!» Но при следующей нашей встрече он забывал о моих полных отчаянья криках и снова спрашивал мое имя, желая познакомиться «с такой чудесной девчушкой».

Однако его все еще не покидала мудрость, за которую я всегда так ценила отца, – она была словно семя, посаженное где-то очень глубоко, в недрах его сознания. Он частенько подмечал, что глаза у меня грустные, хоть я и пыталась улыбаться. Не раз он спрашивал: «Почему такая красивая девушка до сих пор не замужем?» Но разве я могла разбить ему сердце, рассказав грустную правду о браке, что я заключила вопреки его благому совету, хоть он уже, верно, того и не помнил? Разве я могла разочаровать того, кто любил меня искренне, неподдельной любовью? Мне оставалось лишь пожимать плечами и с улыбкой отвечать, что я надеюсь однажды встретить мужчину, который станет любить меня хоть вполовину от того, как обожает меня мой дорогой батюшка. Его неизменно радовали эти мои слова, он расплывался в улыбке, гладил меня по руке и приговаривал: «Хорошая ты девушка, твой отец – счастливый человек, таким же счастливым ты сделаешь и будущего своего мужа». А я так радовалась, что хоть кто-то видит во мне хорошее, что едва сдерживалась, чтобы не залиться слезами и не упасть на колени, благодарно целуя ему руки.

Я и мои сводные сестры Анна и Френсис вечерами собирались вместе в комнате нашей матери, болтали, вышивали и угощались конфетами. Она же восседала на кровати, надев кружевной чепец и очередную свою чудесную ночную рубашку. И все они давали мне уйму советов, указывая, как мне стоит поступать, а чего не стоит делать. Каждая из них считала своим долгом повторять всякий раз: «Будь я на твоем месте, Эми, я бы…» Они все время указывали мне на мои многочисленные недостатки, отчего у меня складывалось впечатление, что я все делаю неправильно. Они с гордостью хвалились тем, как ловко управляются с собственными мужьями и подчиняют их своей воле так, что они об этом даже не подозревают. «Умная женщина всегда найдет способ сладить с мужчиной», – начинала Анна, а Френсис тут же подхватывала: «Женой может быть любая, но для того, чтобы стать хорошей женой, нужны еще и мозги. Нельзя позволять мужу вертеть собой, нужно вкладывать свои мысли в его голову, да так, чтобы он истово верил в то, что они – его собственные». И тем не менее, когда Роберт приезжал в гости, они превозносили его, как короля, суетились вокруг него, стремясь выполнить любое его желание, постоянно делали реверансы, приседая при этом так низко, что едва не касались носами пола. Им казалось, что он не может сделать ничего дурного, что вся вина лежит исключительно на мне. «Как же ей далеко до него!» – сказала однажды Френсис матушке, и Анна тут же поспешила с ней согласиться. Даже моя мать считала, что я недостаточно хороша для Роберта.

Почему же все, в том числе и мой супруг, так быстро позабыли о том, как он ухаживал за мной, как он хотел быть со мной? Мы были влюблены друг в друга и после свадьбы, по крайней мере, я была искренне убеждена в том, что чувства пылали в наших – а не только в моем! – сердцах. Впрочем, я могу говорить только за себя, и я знаю наверняка, что любила Роберта Дадли. Да как же я, в свои-то семнадцать лет, влюбившись в первый раз в своей жизни, могла знать, что все это – притворство? Так отчего же вся вина ложится на мои плечи, а жалость и сочувствие достаются Роберту? Почему? За что?

Когда отец умер, Роберта не было рядом. Меня некому было поддержать, кроме славной Пирто. В тот день я, весело напевая, вошла в комнату отца с радостной улыбкой, чтобы накормить его завтраком. Это был день моего рождения, и хоть я и знала, что он об этом даже не вспомнит, но все равно приготовила для нас особенный завтрак – небольшой пирог с яблоками и изюмом, щедро присыпанный корицей. Тем утром я надела чудесное розовое платье, которое ему всегда так нравилось, – еще бы, он ведь всякий раз видел его впервые! Обычно он осыпал меня комплиментами, выспрашивал, не для своего ли возлюбленного я так нарядилась. «Так и есть, – всегда отвечала я, обнимая его и целуя, – я надела это платье для самого любимого своего человека!»