Он сыграл мне великолепную балладу, которую сам написал. Текст песни был типичным для рок-баллад: что-то о том, что ты находишься в дороге и скучаешь по кому-то дома, а потом возвращаешься к близким и скучаешь по пройденному пути, но было что-то особенное в том, как Сет это спел. В том, как Сет это сыграл. Небольшие неожиданные повороты, которые он привносил в текст, как раз в тот момент, когда вы думали, что он собирается спеть что-то банальное и рифмованное, но он этого не делал. Что-то, что заставляло вас напряженно ждать следующего слова, следующего куплета. То редкое и душераздирающее, присущее только Сету.
Он сыграл мне другую песню, в более быстром темпе, но такую же запоминающуюся, настолько же западающую в душу, захватывающую и наполненную светлой грустью.
А потом он просто продолжил играть. И играть…
Как только он открыл этот ящик Пандоры, я поняла, что у Сета была тонна материала. Идей. Песен и отрывков песен. И его гребаный
По сути, у него был запас нетронутого материала за семь лет. Но ни одной законченной, записанной песни.
Это ошеломляло.
Таков Сет Бразерс. Множество групп – великих групп – взяли бы его в команду. Отличные музыканты. Продюсеры. Он мог бы собрать свою собственную группу под своим именем. Сам У, вероятно, отправился бы в студию с Сетом, если бы он когда-нибудь попросил его об этом.
– Я никогда не писал ни с кем, кроме Dirty, – объяснил он, пока я сидела, пораженная невероятной яркостью и размахом его работ. Я еще даже не притронулась к своей бас-гитаре и не открывала рта, разве что изумленно глазела на него. – Я никогда не писал ни для кого другого. Думаю, у меня тут что-то вроде резерва…
Мягко говоря.
И я была искренне благодарна. На самом деле мне польстило то, что он решил поделиться своей работой – своей страстью – со мной.
Благодарна также за то, что этого было так чертовски много. Потому что чем больше материала нам с Сетом приходилось проигрывать, исследовать и возиться с ним, тем дольше мы могли оттягивать этот момент. Здесь, в моей домашней студии… в этом маленьком уединенном уголке, где мы были спрятаны от остального мира.
Только мы вдвоем и музыка.
Несколько дней спустя мы с Сетом как раз заканчивали долгий день – и половину ночи – играть вместе в студии, и когда я наблюдала, как он укладывает гитару в футляр, то спросила его:
– Что ты чувствуешь по поводу всего этого?
Сет стоял спиной ко мне, но по тому, как он перестал двигаться, я поняла: он уловил тот факт, что я спрашивала его мнение не только о музыке, которую мы играли.
Что я спрашивала его, как он относится к тому, чтобы играть со мной музыку… но не заниматься со мной сексом.
Может быть, я хотела знать, убивает ли это его так же медленно, как убивает меня.
Он повернулся и встретился со мной взглядом. Я стояла в дверном проеме, ожидая его. Я хотела проводить его и поцеловать в щеку, когда он будет уходить, точно так же, как делала это каждую ночь, что мы проводили здесь.
– Я чувствую… себя
– Это хорошо, – сказала я. На самом деле это было прекрасно. И не так уж неожиданно. Я могла бы сказать, что он примерно так же себя чувствовал, когда мы играли вместе. Но от того, как он облек эти чувства в слова, у меня потеплело на душе.
– Да уж. – Он оглядел студию. – Раньше все, чего я хотел, – это вернуться к Dirty. – Его глаза снова нашли мои. – Но теперь… я просто хочу продолжать играть. То, что я вот так играю с тобой… для меня это чертова мечта, ставшая явью.
Я просто кивнула, потому что поверила ему. Я понимала.
Мы как раз работали над новой песней, которую он начал писать в начале этого года, и теперь я дополнила ее басовой партией и мы оба пели ее вместе. Это определенно было то, что мы могли бы записать. Я планировала пригласить Саммер послушать и добавить в нее немного ее волшебства, посмотреть, что мы могли бы с этим сделать.
Я хотела сказать ему, в какой восторг меня приводила наша работа. Что играть с ним для меня тоже было чертовски здорово. По нескольким причинам.
