– А-ха, – сказал Дилан, но на этом все.
На второй день в Left Coast в студию заглянула Джоани с измученным, извиняющимся выражением на веснушчатом лице, пока мы записывались. Через несколько секунд в зал с важным видом вошел вокалист Dirty, с блондинистым «ястребом», льдисто-голубыми глазами и убийственной уверенностью в себе.
Присутствие Зейна мгновенно изменило атмосферу в зале.
Я почувствовал это в ту же секунду, как он вошел. Как будто электрический ток, который пробегал между нами, когда мы играли вместе, отключили, и все как бы замерли.
Эль немедленно перестала играть на бас-гитаре и повернулась к Дилану, который растянулся на диване. Он слушал, как мы вдвоем играем на гитаре.
– Ты сказал ему? – требовательно спросила она.
– Эй, – сказал Зейн, изображая обиду, и отбросил в сторону свой кожаный жилет. – Что это за приветствие? Знаете, обычно, когда я захожу в студию звукозаписи, люди очень рады меня видеть.
Дилан только пожал плечами.
– Не знал, что это приватная сессия, – сказал он Эль, и они обменялись коротким, бессловесным спором, который закончился тем, что Эль разочарованно вздохнула.
– Введите меня в курс дела, ребята, – небрежно сказал Зейн, растягиваясь на диване рядом с Диланом. – Я хочу это услышать.
Эль беспомощно посмотрела на меня, и я пожал плечами. На самом деле это было не мое решение. Я не хотел делать или говорить ничего такого, что могло бы создать проблемы для Эль и Зейна.
Так что я держал рот на замке, когда она отвернулась к окну и сказала Коди: «Давай». Затем она стянула свою бас-гитару и, смирившись, плюхнулась на соседний диван.
Я отложил гитару и сел рядом с ней, голубые глаза Зейна были прикованы ко мне.
Коди прокрутил то, что мы только что записали, – это была лучшая песня на данный момент. Мы с Эль записали несколько временных партий вокала, но было очевидно, что песне не помешал бы более сильный солист. Мы все еще не были уверены, в каком направлении собираемся использовать вокальные партии, но я чувствовал себя немного неловко, слушая их в присутствии Зейна. У Эль был великолепный голос, но мы еще не были уверены в том, что делаем.
Когда песня закончилась, Зейн спросил:
– У вас есть записанный текст?
Он был у меня в телефоне. Но Эль любила все записывать от руки в маленьких розовых блокнотиках, которые хранила в одном из футляров для гитары. Сейчас она вытащила один из них и пролистала, а затем протянула ему.
Зейн просмотрел его. Казалось, он переваривал только что услышанное, отбивая ритм костяшками пальцев по колену.
Затем он поднялся на ноги.
– Позвольте мне попробовать, – сказал он. И никто не собирался его останавливать, когда он подошел к микрофону.
Я откинулся на спинку стула и слушал, как Коди воспроизводит песню без вокала, а Зейн озвучивает нашу песню.
Пока он пел, у меня по спине пробежали мурашки. И в горле встал чертов комок.
Несколько раз он останавливался и подавал Коди знак остановиться и начать сначала. Он спел это не так, как мы, более агрессивно – и, черт возьми, намного лучше.
После нескольких попыток он остановился. Он стоял глядя на слова на странице блокнота Эль. Затем он повернулся и посмотрел на нас.
Я едва мог осознать грандиозность этого момента. Зейн Трейнор снова поет одну из моих новых песен.
Я понятия не имел, понимал ли кто-нибудь из присутствующих, что это на самом деле значит для меня.
Зейн был фронтменом Dirty, и, как бы они ни спорили с ним время от времени, я знал, что группа никогда не согласится с тем, против чего он был категорически настроен. Но Зейн никогда не был категорически настроен против меня. К настоящему времени я был в этом почти уверен. Я знал, что когда-то он любил меня как брата; он говорил мне об этом много раз. Он привел меня в группу, всегда прикрывал мою спину. Он был последним, кто отвернулся от меня, когда все пошло наперекосяк, и первым, кто приветствовал мое возвращение.
На самом деле для меня было важно – чертовски важно, – что Зейн думал обо всем этом. Что он думал обо мне.
Его льдисто-голубые глаза встретились с моими.
– Кто написал это дерьмо?
– Сет, – сказала Эль.
– Это охрененно, – сказал Зейн.
– Спасибо, чувак, – сумел выдавить я, в глубине души чувствуя благодарность; даже если мне никогда больше не доведется поиграть с Зейном, этот момент стал своего рода реабилитацией.
Джоани появилась в контрольной будке, что-то прошептала Коди, после чего он сообщил нам через микрофон:
– Мэгги снаружи.
И мое сердце забилось немного сильнее, оно и так бешено колотилось.
Насколько хуже или лучше все это могло стать?
– Впусти ее, – сказал Зейн.
Я посмотрел на Эль. Ее серые глаза встретились с моими; казалось, ее сердце тоже вот-вот выпрыгнет из груди. Рука девушки коснулась моей, лежащей на диване между нами, и я накрыл ее мизинец своим.
Когда Мэгги вошла, она бросила один взгляд на нас четверых в студии, и ее лицо вытянулось.
– Что, черт возьми, вы делаете? – спросила она тихим, свирепым голосом. Казалось, она смотрела в основном на Зейна, когда говорила это.
