– Кученхайм, у вас теперь будет компания. – Не успел Айк произнести эти слова, как в камеру вошел Петер фон Вердт. Он, как и Лукас, был закован в кандалы, выражение его лица было непроницаемым. Старый охранник прокашлялся. – Хочу надеяться, что вы двое помиритесь. Или мне стоит приковать вас к противоположным стенам, чтобы вы не перегрызли друг другу глотки из-за прекрасной дочери Тынена? – Он оценивающе посмотрел сначала на Лукаса, потом на фон Вердта и только после этого покинул камеру. Задвижка заскрежетала, ключ снова повернулся в замке.
Лукас, сидя на нарах, прислонившись спиной к холодной стене, сердито посмотрел на своего нового сокамерника.
– Что ты наделал, фон Вердт? Погоди, дай угадаю, ты снова повел себя как редкий идиот?
Петер с досадой посмотрел на свои наручники.
– Ты бы предпочел, чтобы я оставил тебя здесь гнить?
– Если бы за это время ты смог образумить моего дядю и его городской совет, тогда да, абсолютно однозначно.
– Об этом ты можешь забыть, они не изменят своего мнения. Город переполнен людьми. Те, кто не сбежал в леса, перенесли все свое добро сюда, чтобы было в безопасности. Деревни в округе тем временем практически обезлюдели. Все горожане, крестьяне и ремесленники мужского пола и старше четырнадцати лет призваны к оружию. Там не на что больше надеяться.
– Ты бы мог хотя бы попытаться, вместо того чтобы ни за что ни про что сесть в тюрьму. Что тебя толкнуло на это?
Петер раздраженно прорычал.
– Моя мать.
Опешив, Лукас нахмурил лоб.
– Она взывала к твоей совести?
Пренебрежительно фыркнув, Петер откинул голову назад, упершись затылком в стену, и занялся изучением низкого потолка в камере.
– Вот это вряд ли. Она – одна из самых бессовестных особ, которых я знал когда-либо.
Он снова перевел взгляд на Лукаса.
– Она была тем человеком, кто шантажировал Веронику Клетцген.
– Твоя мать? – Лукас, теперь окончательно ошеломленный, выпрямился.
– Мой брат, чертов ублюдок, связался с Вероникой и сделал ей ребенка. Мать испугалась, что его заставят на ней жениться. Что было очень вероятно. Ты оказался идеальным козлом отпущения.
– Вот дерьмо. – Лукас снова облокотился на стену и пытался осознать всю чудовищность поступка Гислинде.
– Похоже, мать всегда тебя ненавидела, еще больше, чем я, и теперь закрутила похожую интригу, как тогда. Свидетельские показания покупала или принуждала к ним, а обвиняющие письма украла из моего дома.
– Чудесно. – Лукас откинул голову к стене и закрыл глаза. – А с какой стати ты хранишь письма, которые могут отправить тебя на виселицу, в свободном доступе?
– Они не были в свободном доступе. Моя мать, похоже, проявляет чудеса изобретательности, когда встает вопрос о том, чтобы избавиться от тебя раз и навсегда.
– Дерьмо. – Повторил Лукас от всего сердца.
– Да.
– Сядь, фон Вердт. Ты меня нервируешь, когда вот так стоишь надо мной. – Лукас подвинулся немного в сторону. – И возьми одеяло, если не хочешь отморозить себе задницу. – Мать Лукаса заплатила Айку, чтобы передать ему одеяла, полотенца и сменное белье.
Петер не сдвинулся с места.
– Я ничего не знал об этом, Кученхайм. Мне самому хотелось тебя придушить, можешь мне поверить, однако это не помогло бы мне отвоевать Мадлен. Я пробовал объяснить присяжным и наместнику, что мы вместе пытались уберечь город. К сожалению, я был вынужден подтвердить, что мы вступали в контакт с голландцами. Наместник, может быть, и был бы склонен согласиться с неизбежностью этой нашей встречи, если бы Аверданк не подстрекал своими речами бо`льшую часть городских советников и присяжных. Процесс приостановлен, и все допросы пока откладываются.
– И они заперли тебя сюда из соображений безопасности, пока не поймут, что им делать с твоими показаниями. Великолепно. Ты мог бы все это раньше просчитать. Наместник не станет рисковать, пока не выяснится, были ли у нас двоих общие дела с Оранцем.
– Дело не во мне, черт возьми. Мои аргументы подействовали на наместника. – Петер сжал руки, закованные в кандалы, в кулаки.
– Ну, тогда будем надеяться, что он еще жив и вспомнит об этом, когда все будет позади, – отрезал Лукас. – А теперь сядь наконец-то, черт побери.
