Крепкая связь с корнями, с родным языком прервалась. И оставила после себя пустоту, которая никогда не заполнится. Агота даже бросала писательство на много лет, посвятив себя семье и работе на фабрике. Французский навсегда остался для нее языком ссылки, и все же она его выучила, не смогла этого избежать. Что-то она улавливала благодаря коллегам и повседневному общению, а затем освоила язык лучше с помощью книг. Они манили ее, и Агота не могла игнорировать этот громкий и сильный призыв, хотя и чувствовала себя иностранкой, снова неграмотной, несмотря на все свои знания.
Я читаю. И это болезнь. Я читаю все, что попадает мне в руки, все, что попадается на глаза.
После приезда в Швейцарию мои шансы стать писательницей были примерно равны нулю. Да, я публиковала какие-то стихотворения в венгерском журнале, но мои надежды и возможности печататься на этом заканчивались.
Хотя Агота самостоятельно освоила азы французского, она никогда так и не научилась ни говорить на нем, ни грамотно писать. Но это не стало препятствием для того, чтобы снова начать сочинять свои истории и делать это с подростковой страстью. Агота адаптировала рассказы, делая из них театральные пьесы, и складывала в ящик.
Первой поставили пьесу «Джон и Джо». Несмотря на то что Аготе пришлось довольствоваться местным кафе вместо театра и актерами-любителями, спектакль ставили снова и снова. Это заставило Аготу продолжать.
Прежде всего, конечно же, нужно писать. Затем — продолжать писать. Даже если это никому не интересно. Даже если кажется, что это никогда не будет никому интересно. Даже если рукописи копятся в ящиках, просто продолжай писать.
Она пыталась писать для театра до 1970-х годов, но эти попытки были не слишком удачными. А потом Аготой завладели тоска по родине и желание вернуться к корням, несмотря на то что венгерское прошлое казалось таким далеким. Это заставило ее перенести на бумагу впечатления из детства, которые уже потихоньку начали исчезать.
Когда связь с прошлым восстановилась, слова быстро потекли на бумагу. Не помешало творчеству даже то, что переводить свои ощущения на французский Аготе было по-прежнему трудно, и это неизбежно отражалось в ее стиле.
Из-под ее пера вышли три удивительные истории: «Толстая тетрадь», «Доказательство» и «Третья ложь». Издательство Seuil в 1987 году влюбилось в них сразу и навсегда. Эта трилогия («Трилогия города К») имела невероятный успех во Франции, а Джорджо Манганелли[6] охарактеризовал стиль Аготы как «идеальную и ненатуральную сухость, имеющую походку смертоносной марионетки». Книги Аготы Кристоф покорили сердца читателей из более чем тридцати стран.
Ты становишься писателем, когда пишешь терпеливо и упорно, никогда не теряя веры в то, о чем пишешь.
Если твоя мечта слишком большая, мало одного лишь твердого намерения, чтобы ее воплотить. Понадобятся еще терпение и способность адаптироваться. Только так можно взлететь, несмотря на цепи, приковывающие к земле.
Его детство было не очень радостным. Когда Стивену исполнилось два года, его отец вышел за сигаретами и больше не вернулся. В четыре года ребенок увидел смерть своего друга, которого сбил поезд во время игры около железнодорожных путей. Это так шокировало Стивена, что когда он вернулся домой, то ничего не помнил. Отец же был отставным капитаном торгового флота. Возможно, он не оставил семью, а снова ушел в плавание… В любом случае это был удобный ответ для тех, кто спрашивал, куда он подевался. Однажды уже немного подросший Стивен забрался на чердак в доме своей тети и откопал там старые книги с произведениями Эдгара Аллана По, Говарда Филлипса Лавкрафта и Ричарда Мэтисона, а еще рассказы отца. Так мальчик узнал, что отец был не только моряком, но и начинающим писателем.
