Я покидаю свой наблюдательный пост на кончике трубы и забиваюсь в угол на крыше.
Внезапно стрельба стихает. Воцаряется тишина, нарушаемая только стонами умирающих.
Интригующее спокойствие!
Я спускаюсь с крыши и вижу Анжело.
– Мама, мама, скорее сюда! Тут происходит кое-что новенькое!
Не питая никаких иллюзий, я следую за сыном.
Раненого Марка Рэйберта держат под локти двое его бостонских коллег. Он перебинтован, на лице гримаса боли.
Получив помощь и придя в чувство, он отключил своих Кацев.
Все роботы-кошки застыли, некоторые в нелепых позах: с задранными лапами, с разинутой пастью.
Это тот неизбежный момент после боя, когда все осознают новое положение, тушат пожары, оказывают помощь раненым, эвакуируют погибших. Фабрика, которую воспринимали как неприступный оплот, вдруг превратилась в хаотическое нагромождение всех и вся: человеческих тел, сломанных роботов.
Одна палатка служит сейчас лазаретом, другая – моргом.
Налаживается служба помощи, но никто не осмеливается комментировать только что произошедшее.
Я ищу свою служанку и нахожу ее в белой палатке, превращенной в лазарет: она бинтует там раны Роману.
Всех Кацев заперли в ангаре, вынув из них батареи. После этой кары люди, похоже, облегченно перевели дух. Теперь они будут бояться роботов.
Этим вечером Натали и Роман ложатся спать вместе. Я ухожу от них и поднимаюсь на крышу, к Анжело.
– Скажи, мама, как, по-твоему, все это можно пережить?
– По-моему, бесполезно задавать себе этот вопрос. Надо просто сохранять хладнокровие и реагировать по мере появления новых проблем.
Я вспоминаю Эсмеральду.
Я заставляю себя закрыть глаза в надежде, что сон снимет напряжение – как мое, так и у тех, кто баламутит наше общество. Но уснуть не дает звук сирены.
Я спускаюсь с крыши в зал заседаний. Уже ночь, я совершенно без сил, держусь только на любопытстве. Натали тоже здесь.
– Что происходит? – спрашиваю я ее. – Почему тревога в такой поздний час?
О новости сообщает Хиллари Клинтон.
– Дамы и господа, мне неприятно вас будоражить, пережитое оставило вас без сил, но новое тревожащее событие не позволяет ждать наступления завтрашнего дня.
Она выдерживает паузу, а потом нехотя произносит:
– Поступило важное сообщение. – Она подносит к глазам смартфон и читает: – Вам пишет Павел. Тамерлан перехватил ваши переговоры, он знает о вашем решении ударить по Манхэттену ракетой с ядерной боеголовкой. Он видел, как эта ракета упала в Центральном парке, слышал последующие споры и слова генерала Гранта о том, что надо сохранять надежду, потому что бомба может взорваться от любого порыва ветра. Он знает, что такое атомная бомба. Из опасения, что это произойдет, Тамерлан решил вывести всех крыс из Нью-Йорка.
Хиллари Клинтон вздыхает, снова выдерживает паузу, потом продолжает:
– Тамерлан знает, что вы заперлись на фабрике «Бостон Дайнемикс». Он решил двигаться на север и напасть на вас, чтобы больше не рисковать. Он также надеется завладеть РЭОАЗ, потому что его копия самоуничтожилась.
И Хиллари заключает, с трудом сдерживая волнение:
– КРЫСЫ ИДУТ СЮДА!
Все начинают говорить одновременно.
На помост поднимается Сильвен.
– При помощи спутника мы наблюдаем за движением массы крыс.
Он демонстрирует съемку – темный поток, сначала текущий по главной авеню Манхэттена, как черная лава, а потом устремляющийся на север.
– По оценкам наших систем обработки изображений, количество крыс достигает тридцати миллионов.
– А нас сколько? – спрашивает Норовистый Конь.
– Нас было сорок две тысячи, в сегодняшней стычке погибла примерно тысяча людей, осталась сорок одна тысяча, не считая роботов-кошек, тоже понесших немалые потери.
– Нам с ними не сладить, – делает вывод Норовистый Конь.
– Мы добирались сюда сорок дней, им понадобится не меньше, – говорит Хиллари Клинтон. – У нас есть время, чтобы организовать оборону.
Сильвен полон сомнений.
– Судя по съемке со спутников, – говорит он, – они движутся быстрее нас. Правильнее будет рассчитывать на передышку в тридцать дней.
Все молчат.
Лично я не жду возобновления споров. Вернувшись в палатку, я греюсь на койке у радиатора. Сначала надо переварить бушующие во мне чувства.
Воспользовавшись тишиной, я засыпаю. Мне снится сон. Забытье – моя мыслительная машина.
