Планета кошек полностью

– Они должны исчезнуть, как динозавры. Мы можем достигнуть согласия друг с другом, но не с ними. Сама видишь, ты не сумела ответить на мой вопрос.

Что в людях может вызывать истинное восхищение?

В голове у меня теснится куча ответов, но я чувствую, что они не годятся и Тамерлан с легкостью их опровергнет. Я пытаюсь сменить тему, чтобы перейти в наступление лично на него.

– Долг императора – держать свои эмоции в узде. Злопамятство – это слишком легко, а милосердие – сложное, требовательное чувство.

– Предлагаешь прощать? Нет, это для слабаков и трусов. На вопрос о вероятности прощения людей и позволения им разбежаться я отвечаю: никогда!

Я невольно озираюсь на распятых кошек, выставленных напоказ нарочно, чтобы меня напугать. Разве я сама смогу ему это простить?

Ответ ясный и безоговорочный: нет. Но моя неспособность прощать не должна помешать моей проповеди о милосердии.

– Как говорила моя мать, серьезные переговоры всегда продвигаются с трудом. Если переговоры идут легко, значит, одна сторона дурачит другую.

– Твоя мать была мудрой кошкой. Меня лишили счастья знать свою мать, я родился в лаборатории. Но я слушаю: какие у тебя еще предложения?

– Предлагаю мой летательный аппарат: это дрон, он управляется через систему Bluetooth с USB-подключением. Ты сможешь летать, как я. Я оставлю его тебе, если ты пощадишь хотя бы не всех людей, а только тех, кто укрылся в башне Свободы. Всех остальных ты можешь убить, если тебе так хочется.

Тамерлан задумывается, потом спрашивает:

– Сколько в башне людей?

– Сорок тысяч, плюс восемь тысяч кошек и пять тысяч собак.

– Куда вы пойдете?

– Еще не знаю. Как можно дальше отсюда. После этого ты сможешь учредить и укрепить свою империю. Манхэттен станет твоей столицей. Ты сможешь расположиться в самом высоком небоскребе – башне Свободы, вместо того чтобы ее обвалить. В твое распоряжение перейдут компьютеры, с их помощью ты сможешь объединить крыс других стран. Твою власть уже никто не сможет оспорить.

– А что потом?

– Потом ни у меня, ни у людей не останется выбора: мы станем вассальными народами и будем приумножать твою славу. Люди предоставят тебе свои технологии.

Он опять задумывается, а потом говорит:

– Предлагаю тебе пройти испытание. Если пройдешь, я продолжу этот разговор с еще бóльшим желанием пойти тебе навстречу, даже смогу начать рассматривать вопрос о помиловании людей.

Тамерлан снова стал главным на переговорах.

– А если не пройду?

– Тогда ты умрешь, а я постараюсь выстроить империю без человеческих технологий. Более того, я откажусь от РЭОАЗ. Собственно, умения обращаться с огнем и с артиллерийским порохом должно хватить для торжества моей гегемонии.

Я пытаюсь перехватить инициативу:

– Может, заменим испытание игрой? Например, партией в шахматы? Пока мы плыли через Атлантический океан, я научилась этой игре. Давай померяемся силами в шахматах, идет?

Он качает головой.

– К сожалению, я не умею играть в шахматы.

– Хочешь научу?

– Не хочу.

– Тогда, может быть, устроим бой?

– Нет, я быстро одержу победу, ты слишком медлительная.

Я вспоминаю, что у него суперрефлексы и что в прошлый раз меня спасло только появление попугая Шампольона, унесшего меня в небо.

– И вообще, речь не об игре, а именно об испытании. Помнишь, я рассказывал тебе о своем детстве? Чтобы мы смогли продолжить беседу на равных, я хочу, чтобы ты подверглась тому же испытанию, которому подвергся я. Если выживешь, то я отнесусь к тебе как к достойному партнеру по переговорам.

Я копаюсь в памяти и выуживаю из нее тот его страшный рассказ. В молодости его, лабораторную крысу, использовали для ужасного эксперимента: погружали в прозрачный сосуд с водой, по стенкам которого он не мог карабкаться вверх. В тот самый момент, когда он уже отказывался от борьбы за жизнь, его вытаскивали из воды – на несколько минут, чтобы проверить, послужит ли факт спасения в последний момент дополнительным стимулом для усиленной борьбы за выживание, когда его снова бросят в воду. Так ученые исследовали силу оптимизма. Мне запомнилось, что Тамерлан побил рекорд и тем самым заслужил окончательное спасение.

– Согласна, – покорно говорю я.

По свисту красноглазой белой крысы четыре его приспешника приносят большой стеклянный сосуд с водой. Пятый тащит некий предмет: сначала я его не узнаю, потом вспоминаю, что это секундомер.

Не надо было мне сюда прилетать. Если припустить изо всех сил, можно попытаться запрыгнуть на дрон.

Я оглядываюсь на свой летательный аппарат, но он уже окружен крысами.

– Правила такие: если ты продержишься достаточно долго, то я смогу подумать о том, чтобы ответить на твои предложения положительно.

Я ищу последнюю возможность отвертеться, но не нахожу. Зрелище распятых кошек не добавляет мне уверенности.

Пытаюсь спорить:

– А моя аллергия к воде? Знаешь, у нас, кошек, длинная шерсть, мы намокаем и становимся тяжелыми, это мешает нам плавать.