– Я хочу, чтобы моему сыну Анжело вживили Третий Глаз и отдали ему РЭОАЗ. Так он сможет продолжить и завершить мой проект становления кошачьей цивилизации. Тебя, Эсмеральда, я прошу помочь моему сыну добиться успеха. Бывает, что он проявляет излишнюю… импульсивность. Его нужно направлять. Твой долг – объяснить ему, что такой аргумент, как насилие, нужно использовать только после того, как испробованы и признаны неэффективными все остальные.
– Можешь на меня рассчитывать, Бастет.
– Что ж, больше не будем терять времени, нельзя допустить, чтобы этой ночью произошло непоправимое.
Проходит всего час, и вот я снова лечу на дроне в направлении вражеского лагеря.
Ветер прибивает мою белую шерсть с черными пятнами. Я нахожусь под сильным впечатлением от собственной смелости.
Мой летательный аппарат скользит над волнами, плещущими между Манхэттеном и островом Либерти. Наконец, я впервые вижу вблизи, при свете дня, монумент высотой девяносто три метра: пьедестал из розового гранита и саму статую из позеленевшей бронзы.
Впервые с тех пор как мне захотелось, чтобы все считали меня царицей, я докажу, что именно ею и являюсь.
Оглянувшись напоследок, я провожаю взглядом Манхэттен и нашу башню Свободы, значительно превосходящую высотой все остальные небоскребы.
Если я провалюсь, то погибнут все, в том числе мой сын и Натали. Даже РЭОАЗ пропадет среди развалин такой громадины. Это будет конец вообще всему. Настанет царство крыс, все человеческие познания будут стерты из памяти.
Чтобы набраться храбрости, я слушаю музыку – Сильвен позаботился, чтобы на дроне была такая возможность. Сейчас мой приемник транслирует «Токкату и фугу ре минор» Баха.
Несясь на дроне над водой, я наслаждаюсь этой могучей музыкой, придающей мне сил.
Остается вопрос: останусь ли я на высоте при предстоящем историческом столкновении?
В 1520 г. французский король Франциск I и английский король Генрих VIII, наиболее могущественные монархи своего времени, решили заключить мир и запустить план экономического и военного слияния всех европейских стран. Эту идею выдвинул Томас Уолси, главный советник Генриха VIII. В некотором роде это был первый проект создания европейского политического сообщества. Ввиду осуществления такого альянса Франциск I предложил провести встречу в лагере в Баленгеме, неподалеку от Кале (север Франции). После двухлетних переговоров два соперника достигли, наконец, согласия. Франциску I было тогда двадцать пять лет, Генриху VIII – двадцать восемь.
«Лагерем золотой парчи» назвали место встречи и ее саму из-за невиданной пышности свит обоих монархов. На палатки набросили златотканые накидки. Каждый король привел с собой три тысячи человек, которых надо было развлекать: играла музыка, устраивали танцы, фейерверки, турниры, пиры. Англичан и французов сопровождали лучшие ремесленники, художники, повара, получившие задание произвести впечатление на противоположную сторону.
Обсуждались торговые и военные договоры. Трехлетнего французского дофина обручили с четырехлетней Марией Тюдор. Однако переговоры еще не кончились, а два короля, слишком много выпив за ужином, уже принялись друг над другом подтрунивать. Франциск утверждал, что французские художники лучше английских, что француженки всех краше, что французские воины победят на непрекращающихся в лагере турнирах своих противников. Тогда Генрих вызвал своего соперника на единоборство. Короли сошлись врукопашную на глазах у сидевших вокруг за столами придворных. Франциск победил, Генрих затребовал матч-реванш, но английская знать отговорила его драться во второй раз. Генрих VIII, огорченный и разобиженный, решил покинуть переговоры досрочно. Договоры о мире и об экономическом согласии остались неподписанными, брачный контракт был аннулирован.
После этого Генрих VIII поладил с худшим врагом Франциска I, императором Священной Римской империи германцем Карлом Пятым. В 1525 г. антифранцузский союз англичан и империи привел к битве при Павии, в которой французский король потерпел поражение и попал в плен. А ведь если бы в Лагере золотой парчи у двух королей дело не дошло до драки, то этой войны удалось бы избежать, более того, могла бы родиться единая Европа, о чем так мечтал Томас Уолси.
