– Почти со скоростью света, – повторила она, – невозможно подсчитать. Я знаю, что раньше были способы исчисления, математические формулы, но они в лучшем случае были грубыми приближениями и человеческая раса не путешествовала со скоростью света достаточный промежуток времени, чтобы достигнуть сколько-нибудь истинной оценки эффекта замедления времени. Были отправлены всего несколько кораблей, летевших со скоростью света или чуть менее, и вернулись из них немногие. А прежде, чем они вернулись, появились системы получше для дальних путешествий, и в то же время Старая Земля обрушилась в ужасную экономическую катастрофу, и в военную ситуацию – не в одну всепоглощающую войну, но во много средних и мелких войн – и в процессе этого земная цивилизация оказалась фактически уничтожена. Старая Земля и по сей час на том же месте. Может быть, оставшееся на ней население уже опять выкарабкивается. Никто этого, по-видимому, не знает, да никто по-настоящему и не интересуется; никто никогда не возращался на Старую Землю. Я вижу, вы ничего этого не знаете.
Хортон покачал головой.
– Ничего.
– Это означает, что вы были на одном из ранних световых кораблей.
– Одном из первых, – подтвердил Хортон.
– В 2455. Или около того. Может быть, в начале двадцать шестого столетия. Я как следует не знаю. Нас погрузили в анабиоз, а потом последовала задержка.
– Вас держали в резерве.
– Пожалуй, можно и так назвать.
– Мы не абсолютно уверены, – сказала она, – но мы думаем, что сейчас идет 4784 год. Настоящей уверенности нет. Вся история каким-то образом оказалась изгажена. То есть – человеческая история. Есть масса иных историй помимо истории Земли. Были смутные времена. Была эпоха ухода в космос. Когда-то была разумная причина уходить в космос, никто не в силах был дальше оставаться на Земле. Не требовалось великих аналитических способностей, чтобы понять, что происходит с Землей. Никто не хотел попасться в развал. В течение огромного множества лет велось не слишком-то много записей. Те, которые существуют, могут оказаться ошибочными; а иные затерялись. Как вы можете себе представить, человеческая раса претерпевала кризис за кризисом. А некоторые сохранились, а затем пали по той или иной причине, или не смогли восстановить контакт с другими колониями, так что были сочтены потерянными. Некоторые и до сир пор потеряны – потеряны или погибли. Люди уходят в космос во всех направлениях – большинство из них без каких-либо действительных планов, но надеясь в то же время, что они найдут планету, где бы смогли поселиться. Они уходят не только в пространство, но и во время, а фактор времени никому не ясен. И до сих пор не ясен. При таких условиях легко на столетие-другое продвинуться или столетие-другое потерять. Так что не просите присягать на том, который нынче год. И история. Это еще хуже. У нас нет истории; у нас есть легенда. Часть легенды, вероятно, является историей, но мы не знаем, что история, а что нет.
– А вы пришли сюда по тоннелю?
– Да. Я член команды, занятой картированием тоннелей.
Хортон поглядел на Никодимуса, сгорбившегося у огня и наблюдавшего за готовящимися бифштексами.
– Ты ей сказал? – спросил Хортон.
– У меня не было случая, – ответил Никодимус. – Она не дала мне такой возможности. Она была так возбуждена, узнавши, что я говорю, как она выразилась, на «старом языке».
– Чего он мне не сказал? – осведомилась Элейна.
– Тоннель закрыт. Он не работает.
– Но он ведь привел меня сюда.
– Сюда он вас привел. Но обратно не выведет. Он выведен. Он вышел из строя. Работает только в одном направлении.
– Но это невозможно. Есть ведь панели управления.
– Про панель управления я знаю, – проворчал Никодимус. – Я над ней работал. Пытался починить.
– И как успехи?
– Не особенно хорошо, – признался Никодимус.
– Все мы в ловушке, – заявил Плотоядец, – если только этот чертов тоннель невозможно исправить.
– Может быть, я могу помочь, – сказала Элейна.
– Коли сможете, – сказал Плотоядец, – так призываю вас сделать все, что в ваших силах. Питал я надежду, что, коли тоннель не будет починен, так я смогу соединиться с Хортоном и роботом на корабле, однако теперь надежда эта иссякла и похоже, что так не будет. Этот сон, о котором вы говорили, это усыпление пугает меня. Нет у меня желания быть замороженным.
– Мы об этом уже беспокоились, – признался ему Хортон
– Никодимус разбирается в замораживании. У него есть трансмог техника по анабиозу. Но он знает только, как замораживать людей. С тобой может оказаться совсем другое дело – у тебя другая химия тела.
– Так с этим покончено, – посетовал Плотоядец.
– Итак, тоннель должен быть исправлен.
– А вы не кажетесь слишком обеспокоенной, – обратился Хортон к Элейне.
– О, я, пожалуй, я обеспокоена, – призналась она. – Но люди моего народа не сетуют на судьбу. Мы принимаем жизнь, как она есть. Хорошее и дурное. Мы знаем, что и то и другое неизбежно.
Плотоядец, покончив с едой, поднялся, потирая руками окровавленное рыло.
– Теперь я иду охотиться, – обьявил он. – Принесу свежее мясо.
