– Может быть, – сказал Хортон, – но к тому времени как я покинул землю, оно было лучшим. В руках человека, знающего, как оно действует, оно точно и весьма смертельно. Высокая скорость, очень большая энергия торможения. Приводится в действие порохом – по-моему, нитритом, а может быть, и корбдитом. Я не знаток химии.
– Но порох мог пролежать много лет, пока вы были на корабле. Он со временем разлагается.
Хортон бросил на нее пораженный взгляд, удивленный ее познаниями.
– Об этом я не подумал, – сказал он. – Но это верно. Конечно, преобразователь материи…
– У вас есть преобразователь материи?
– Так мне сказал Никодимус. Я его, собственно, не видел. Я вообще никогда не видел ни одного преобразователя, говоря по правде. Когда нас погрузили в анабиоз, таких вещей, как преобразователи материи не существовало. Их изобрели позже.
– Еще одна легенда, – пробормотала Элейна. – Утраченное искусство…
– Вовсе нет, – возразил Хортон. – Технология.
Она пожала плечами.
– Что бы там оно ни было – это утрачено. У нас нет преобразователя материи. Как я уже сказала, это легенда.
– Ну, – спросил Хортон, – собираемся мы посмотреть, что это там у вас такое, или мы…
– Мы пойдем и посмотрим, – сказала Элейна. – Я поставлю оружие на самую низкую мощность.
Она нацелила свое приспособление и из него вылетел бледно-голубой луч. Подлесок со зловещим шипением задымился и по воздуху поплыла пыль.
– Осторожнее, – предупредил Хортон.
– Не беспокойтесь, – резко ответила Элейна. – Я умею с ним обращаться.
Она явно умела. Лучь прорезал ровную узкую тропу в обход дерева.
– Нет смысла его подрезать. Пустая трата энергии.
– Вы это еще чувствуете? – спросил Хортон. – Эту странность. Можете понять, что это такое?
– Она еще там, – подтвердила Элейна, – но у меня не больше представления о том, что это, чем было.
Она спрятала оружие в кобуру и Хортон, светя перед собой фонариком, первым пошел к зданию.
Внутри было темно и пыльно. По стенам стояла развалившаяся мебель. Маленькое животное, пискнув от неожиданности и ужаса, пробежало по комнате маленьким темным пятнышком в темноте.
– Мышь, – сказал Хортон.
Элейна равнодушно ответила:
– Не мышь, по всей вероятности. Мыши принадлежат Земле, так, во всяком случпе, говорят старинные детские стишки. Есть среди них такой: «вышли мыши как-то раз посмотреть, который час…»
– Так детские стишки сохранились?
– Некоторые, – ответила она. – Я подозреваю, не все.
Перед ними возникла закрытая дверь и Хортон, протянув руку, толкнул ее. Дверь развалилась и обрушилась на порог грудой обломков.
Хортон приподнял фонарик и посветил в следующую комнату. Оттуда блеснуло в ответ прямо в лицо, ярким золотым блеском. Они отскочили на шаг и Хортон опустил фонарик. Вторично он подымал его осторожнее, и на этот раз, в блеске отраженного света, они рассмотрели, что его отражает. В центре комнаты, почти заполняя ее, стоял куб.
Хортон опустил фонарик, чтобы избавиться от отсвета и медленно шагнул в комнату.
Свет фонаря, не отражаясь больше от куба, словно бы поглощался им, всасывался и растекался по нему изнутри, так что казалось, будто куб освещен.
И в этом свете парило некое создание. Создание – только это слово и приходило на ум. Оно было огромным, почти во весь куб, тело его простиралось за пределы их поля зрения. На миг появилось ощущение массивности, но не просто какой угодно массы. В ней было ощущуние жизни, некий изгиб линий, по которому инстинктивно чувствовалось, что эта масса – живая. То, что казалось головой, было низко опущено перед тем, что могло бы быть грудной клеткой. А тело – или это не тело? Тело покрывал сложный филигранный узор. Словно броня, подумал Хортон, – дорогостоящий образчик ювелирного искусства.
Элейна рядом с ним вздохнула от удивления.
– Прекрасно, – сказала она.
Хортон чувствовал, что обмирает, наполовину от удивления, наполовину от страха.
– У него голова, – сказал он. – Чертова штука живая.
– Она не движется, – возразила Элейна. – А она бы должна была двигаться. Она шевельнулась бы при первом прикосновении света.
– Она спит, – сказал Хортон.
– Не думаю, что она спит, – сказала Элейна.
– Она должна быть живой, – настаивал Хортон. – Вы это почувствовали. Это и должна быть та странность, которую вы почувствовали. У вас по-прежнему нет представления, что это такое?
– Никакого, – ответила она. – Ни о чем таком я никогда не слышала. Ни легенд. Ни старых историй. Вообще ничего. И такое прекрасное. Ужасное, но и прекрасное. Все эти чудные, тонкие узоры. Словно на нем что-то надето – нет, теперь я вижу, что это не надето. Это гравировка на чешуе.
Хортон попытался проследить очертание тела, но как ни пытался, ему это не удавалось. Начиналось все хорошо и он прослеживал какую-то их часть, а потом очертания исчезали, блекли и растворялись в золотой дымке, плававшей в кубе, терялись в прихотливых извивах самой фигуры.
