Он шагнул вперед, чтобы посмотреть поближе, и остановился, остановленный – пустотой. Не было ничего, что бы его остановило; словно он натолкнулся на стену, которой не мог ни видеть, ни чувствовать. Нет, не стену, подумал он. Мысли его лихорадочно забегали в поисках какого-то подобия, чтобы выразить случившееся. Но подобия словно бы не было, ибо то, что его остановило, было пустотой. Он поднял свободную руку и протянул его перед собой. Рука ничего не встретила, но была остановлена. Не физическим ощущением, он ничего не мог почувствовать или ощутить. Было так, подумал он, словно он столкнулся с концом реальности, будто он добрался до места, откуда уже некуда было идти. Словно кто-то провел черту и сказал: здесь мир кончается, за этой чертой ничего нет. Неважно, что бы вы ни видели или не думали бы, что видите – здесь ничего нет. Но если это верно, подумал Хортон, то что-то очень неправильно, потому что он заглянул за пределы реальности.
– Там ничего нет, – сказала Элейна, – но ведь что-то там должно быть. Мы же видим куб и создание.
Хортон отошел на шаг и в этот момент золотое сияние в кубе словно растеклось и окутало их обоих, сделав их частью создания и куба. В этой золотой дымке мир будто исчез и мгновение они стояли в одиночестве, отрезанные от времени и пространства.
Элейна стояла рядом с ним и, опустив взгляд, он увидел розу, татуировку на ее груди. Хортон протянул руку и коснулся ее.
– Прекрасно, – сказал он.
– Благодарю вас, сэр, – ответила она.
– Вы не сердитесь, что я обратил на нее внимание?
Элейна покачала головой.
– Я начинала уже разочаровываться оттого, что вы ее не замечаете. Вы должны были понять, что она здесь именно для того, чтобы привлекать внимание. Роза предназначена быть фокальным узлом.
Никодимус сказал:
– Гляньте-ка на это.
Хортон наклонился чтобы посмотреть на неглубокую линию, которую робот выбил в камне зубилом по периметру панели.
– О чем ты? – спросил он. – Я ничего особенного не вижу. Кроме того, что ты, вроде бы, не особенно продвинулся.
– Вот это-то и плохо, – сказал Никодимус. – Я ничего не добился. Зубило отбивает камень на глубину нескольких миллиметров, а потом камень твердеет. Словно металл, возле поверхности немного проржавевший.
– Но это не металл.
– Нет, это камень, все равно. Я пробовал другие части скалы, – он махнул в сторону поверхности камня, указывая на продобленные в нем борозды. – По всей поверхности то же самое. Изветренная часть вроде бы поддается, но под ней камень невероятно твердый. Словно молекулы связаны крепче, чем должно быть в природе.
– Где Плотоядец? – спросила Элейна. – Может, он про это знает.
– Очень сильно сомневаюсь, – сказал Хортон.
– Я его отослал, – сказал Никодимус. – Велел ему убираться к черту. Он дышал в спину и подбадривал меня…
– Он так сильно стремился покинуть эту планету, – сказала Элейна.
– А кто не хотел бы? – заметил Хортон.
– Мне его так жалко, – сказала Элейна. – Вы уверены, что нет никакого способа взять его на корабль – я имею в виду, если все остальное не удастся.
– Не вижу, как, – сказал Хортон. – Мы, конечно, можем испробовать анабиоз, но более чем вероятно, это его убьет. Что ты думаешь, Никодимус?
– Анабиоз приспособлен для людей, – сказал робот. – Как он будет работать на другом виде, я не имею представления. Подозреваю, что не очень хорошо, а то и вовсе не будет. Прежде всего, анастезирующее средство, которое мгновенно прекращает деятельность клеток, прежде, чем подействует холод. Для людей надежность почти абсолютная, потому что для людей он и предназначен. Чтобы работать с другой формой жизни, может понадобиться изменение. Пожалуй, это изменение может оказаться небольшим и достаточно тонким. А я не приспособлен для таких изменений.
– Ты имеешь в виду, что он умрет еще раньше, чем получит шанс быть замороженным?
– Подозреваю, что так оно и будет.
– Но вы не можете просто бросить его здесь, – настаивала Элейна. – Вы не можете уйти, а его бросить.
– Мы можем просто взять его на борт, – сказал Хортон.
– Со мной – не можете, – заявил Никодимус. – Я его убью в первую же неделю по отбытии. Он мне на нервах играет.
– И даже если он избежит твоих смертоубийственных настроений, – прибавил Хортон, – то какой в этом будет смысл? Не знаю, что у Корабля на уме, но могут пройти столетия, прежде чем мы вновь совершим посадку.
– Вы можете сделать остановку и высадить его.
– Вы можете, – сказал Хортон, – я могу. Никодимус может. Но не Корабль. У Корабля, подозреваю, виды более длительные. И отчего вы думаете, что мы найдем другую планету, на которой он сможет выжить – через двенадцать лет, через сто? Корабль тысячелетие провел в космосе, пока мы не нашли эту. Вы должны помнить, что Корабль – досветное судно.
– Вы правы, – согласилась Элейна. – Я все время забываю. Во времена депрессии, когда люди бежали с Земли, они разлетелись во всех направлениях.
– При помощи сверхсветовиков.
– Нет, не сверхсветовиков. С помощью кораблей-времяпрыгов. Не спрашивайте меня, как они работают. Но представление вы уловили…
– Краешек, – согласился Хортон.
