– Вяленые анчоусы, выращенные в бамбуковой запруде. Я слышал, ты любишь пиво. А к пиву нет ничего лучше анчоусов. В супермаркете купил. Очень дорогие. Лучшие на побережье Корейского пролива. Знаменитые анчоусы. – И Минари Пак смущенно умолк.
Рэсэн покачал головой. Меньше всего он ожидал, что этот человек явится к нему, да еще с дарами.
– Я вам пальцы отрезал, а вы мне подарок принесли. И в дом не хотите входить. Теперь я на самом деле чувствую себя виноватым.
– Нет-нет, прошу не беспокойся. Наши деляги и вправду обидели старейшину. Неправильно это, нельзя так. Весь наш достаток, все, что мы имеем, это ведь все благодаря ему, нашему уважаемому господину. Я не из тех, кто забыл его милость. Но нам, простым людям, снова тяжело стало жить. Дела нынче трудно вести, уж и так затянули пояса дальше некуда. И не потому что забыли о праведном пути, а потому что жизнь не дает идти по нему.
Минари Пак неловко вытащил сигарету, сунул в зубы. Смотреть, как он пытается левой рукой высечь огонь, было неловко. Рэсэн достал зажигалку и дал ему прикурить. Пак выпустил облачко дыма и, цепко поглядывая на Рэсэна, пытаясь понять его настроение, спросил:
– А что говорит наш почтенный господин?
– По поводу чего? Ваших отрезанных пальцев?
– Нет, о другом. О том, что наши люди переметнулись к Хану. Раз уж дело так повернулось, то старейшина наверняка знает. Конечно, у каждого из нас собственный бизнес, поэтому нельзя говорить, что мы полностью под Ханом. И все же перед нашим почтенным господином мы виноваты.
– Так вы пришли ситуацию разведать, – сказал Рэсэн.
– Ну не совсем так, – замялся Пак, – просто заодно хотел узнать.
Несколько минут он курил, глядя на уличные фонари. Время от времени с силой прикусывал нижнюю губу, словно собирался что-то сказать, но сдерживал себя. Еще какое-то время нерешительно потоптавшись, Пак бросил окурок на пол и раздавил носком ботинка. В отутюженном белом костюме и блестящих ботинках красного цвета он смотрелся комично. Минари Пак искоса взглянул на Рэсэна, и вдруг его лицо жалостливо скривилось.
– В последнее время среди делового люда ходят разговоры, что между Библиотекой и Ханом вот-вот начнется война. Очень тревожно это. В прежние-то годы, попробуй только начаться такому, тут же прибегали прокуроры, следователи, полиция и устраивали галдеж, орали, что все силы брошены на контроль за этим делом, а планировщики – опять же, как и положено им, – думая только о своей жопе, бросались зачищать все, ворошить даже древние дела. Как иначе-то? Загнанные в тупик убийцы метались, не зная, куда податься, туда-сюда, ну вылитые бешеные и оголодавшие псы, ведь даже постоянные клиенты разбежались. Еще немного – и бизнесу придет конец. Нет уж, такое точно убьет мелких предпринимателей. Рэсэн, поверь, не хочу я в своем почтенном возрасте угодить между молотом и наковальней. Старейшина наш и Хан люди честолюбивые, им-то полагается действовать, дабы лицо не потерять. Ну а что делать нам, зажатым между ними? Переметнешься к Хану – будешь жить с оглядкой на старейшину, пойдешь в Библиотеку на поклон – придется Хана шугаться. Хоть ложись и помирай. Я так откровенно говорю, потому что и лет мне немало, и страх пробирает. Да ты и сам знаешь. Нет у нас чести, ничего нет. Нам бы только заработать себе на пропитание, и все.
– И что дальше?
– Хан предлагает тебе встретиться. Сходи к нему.
Рэсэн прищурился, изучающе глядя на Минари Пака.
– Зачем?
– В одном лесу двум тиграм не ужиться. Откровенно говоря, разве нынче Библиотеке под силу тягаться с Ханом? Прошли те дни, когда она была во главе всего. Случись война, погибнем мы все. О старейшине и говорить нечего, но и ты, и я, все погибнем. И Хану это разве будет выгодно? Весь наш бизнес, который мы проворачивали всем миром, превратится в абсурд.
– Значит, вы хотите, чтобы я предал старейшину? Вот за эти рыбешки? – Рэсэн бросил пакет с подарком под ноги Паку.
– А, ты что! – Пак проворно наклонился за пакетом. – Таким хорошим угощением швыряться.
Выпятив обиженно губы, он потряс коробку, приложился к ней ухом и, словно оберегая дорогую посуду из селадона[8], несколько раз провел ладонью по упаковке. Затем снова состроил жалостливую физиономию.
