Мохнатый взял конверт, глаза его налились слезами.
– Эх, Чонан, Чонан, хороший ты был парень, – запричитал он.
– Спасибо за услугу. Пойду.
Рэсэн положил короб с прахом на пассажирское сиденье, включил двигатель. Мохнатый подошел к задней дверце, чтобы попрощаться с Енотом.
– До свидания, господин. Крепитесь.
Енот поднял глаза на Мохнатого, задержал на нем взгляд, кивнул.
По дороге в Сеул Рэсэн остановил машину на вершине перевала. Взял с пассажирского сиденья короб с прахом Чонана. Енот молча наблюдал за его действиями.
– Развею Чонана, – сказал Рэсэн, не глядя на Енота.
Пройдя по горной тропке, Рэсэн вышел на край скалы. Здесь всегда дул ветер, идеальное место, чтобы развеять прах. Рэсэн надел белые перчатки и открыл урну. Захватил горсть праха. Ладонь ощутила исходивший от него жар. Рэсэн швырнул прах в воздух, и ветер подхватил его, поднял ввысь. Неожиданно вспомнилось, как однажды Чонан шутливо сказал:
– Не знаю, наверное, в том, что люди не запоминают меня, виновата генетика. В том смысле, что во мне, видимо, сидит ген неопределенности, который передался от отца. Засел в моей ДНК. Поэтому моей матери не придется горевать из-за отца. Как можно горевать о человеке, если его не помнишь? Разве не здорово иметь такой ген?
– Что хорошего в такой дурацкой ДНК? – спросил тогда Рэсэн.
– А то, что можно обжулить кого-нибудь, а потом еще раз сделать то же самое; можно расстаться с женщиной, а через какое-то время снова приударить за ней, а потом еще раз расстаться, и без всякой грусти. Ведь она не запомнит меня, – рассмеялся Чонан.
Следующим утром Рэсэн долго лежал в горячей ванне. Пройдя затем в комнату, распахнул шкаф и несколько минут разглядывал висевшую там одежду, наконец достал белую рубашку, черную кожаную куртку и джинсы. Смазывая лицо кремом, протирая его лосьоном и расчесываясь, Рэсэн думал: “Вот оно, долгожданное спокойное утро”. В это утро, пусть наверняка и ненадолго, куда-то испарилась извечная его тревога, наряду с мигренями управлявшая его жизнью. Улыбнувшись своему отражению в зеркале, сказал беспечно:
– До чего ж хорош. Просто с ума сойти!
Рэсэн выдвинул ящик стола. Там лежали “Хенкель” Чу и русский пистолет “ПБ-6P9” с глушителем. Рэсэн постучал пальцем по рукоятке пистолета, глянул в окно и сунул во внутренний карман куртки нож Чу.
Выйдя из дома, Рэсэн направился в сторону рынка крупного рогатого скота. К удивительному старику по имени Хису. Люди говорили, что Хису – король Пхучжу. Все торговцы и прочие деляги раз в месяц платили ему дань. Наркодилеры, бандиты, торговцы человеческими органами, мошенники, брокеры от криминала, продавцы краденого, сутенеры… Все без исключения. Чтобы работать в Пхучжу, Хан с Енотом тоже должны были раз в месяц посылать старику Хису деньги. Однако сумма, которую Хису получал ежемесячно с каждого предпринимателя, равнялась всего пятидесяти тысячам вон. С тех, кто побогаче, он не брал больше, но и бедняков не освобождал от мзды. А если ты заплатил, то Хису не волновало, чем ты промышляешь в Пхучжу. И никто не знал, куда идут эти пятьдесят тысяч вон, полученные с каждого. Может, на замену ламп в фонарях на угольно-черных ночами улицах Пхучжу? Никому не ведомо.
Рэсэн открыл дверь в лавку Хису. Мужик с морщинистым лицом лет шестидесяти и тощий паренек лет двадцати разделывали говяжьи потроха. Парень доставал из красного ведра потроха, мужик маленьким острым ножом с изогнутым лезвием кромсал печенку и легкие. Нарезанные потроха отправлялись в другое красное ведро. Рэсэн встал перед ведром, и орудовавший ножом мужик поднял голову.
– Я хотел бы встретиться с хозяином, – вежливо сказал Рэсэн.
– Откуда? – коротко спросил морщинистый.
– Из Библиотеки.
Морщинистый, изучив лицо Рэсэна, повернулся к своему помощнику:
– Иди скажи хозяину, что гость пришел. Скажи, из Библиотеки.
Паренек, бросив потроха в ведро, скрылся в глубине дома. Морщинистый стянул резиновые перчатки, сел на стоявшую рядом деревянную скамейку. Зачерпнул супа из котелка. Проглотил, опрокинул в рот стопку сочжу. Из ведра с потрохами поднимался тошнотворный запах крови, однако мужик, похоже, не замечал его, привык. Запах крови сочился не только из ведра, он буквально висел в лавке. Нож морщинистого, его перчатки, его тело – все смердело кровью. Но морщинистый хлебал суп с видимым аппетитом. Через некоторое время вернулся паренек.
– Велели проходить, – сказал он Рэсэну.
Старик Хису читал за столом газету. Перед ним стояли чашка с черным кофе, бутылка сочжу, уже ополовиненная, мисочка с кунжутным маслом и солью и пепельница, из которой торчал примятый окурок; чуть в стороне лежал небольшой нож и на доске, судя по виду, только что нарезанная говяжья печенка.
Рэсэн поклонился.
– Давненько не виделись. Что, Старый Енот жив-здоров? – сказал Хису, кладя на стол газету.
– Да, – ответил Рэсэн.
– А до меня дошли слухи, что у него нелады.
– Насколько я знаю, он и вчера, и сегодня чувствовал себя хорошо. Нет, он в последнее время ни на что не жаловался.
– Вот как! Впрочем, слухи по Пхучжу обычно ходят зряшные.
