– Может, то были лошади, – перебила Стива моя безымянная.
– С дамой не спорю… – Стив еле заканчивал мысль.
– Пусь имени-ик скажет теперь, – пролепетал Стив, и в его пьяной речи занозой застряло слово «имени».
– Наш Стив упоминал о детской мечте, – нежно произнесла жена и кивнула мне головой: дескать, твой черед.
– Так и не вспомнить. Но про карусели могу. Мы с отцом на чертовом колесе любили. Бывало, заберемся на самую высоту, а он руки расставит вширь и мне рассказывает: все, дескать, твое! Вырастешь, станешь владеть, управлять этим миром. Ты хочешь, спрашивает, а мне боязно… но, конечно, хочу.
Из глубокой памяти, недоступной мне в джунглях я смог достать приятное воспоминание об отце, а мама почему-то не запомнилась.
– Ведь иначе сюда не попасть, на наш-то поезд, – более трезво задребезжал Стив, – управлять и властвовать, вот каков наш герой! Как, дорогие мои, я вам завидую… – старик заулыбался своими искусственными зубами.
«Сейчас, – мелькнула у меня мысль, – будто исполняется мой детский каприз: через опасения и страх я иду к тому давнему ощущению силы и власти, которых давно втайне желал. Вот, значит, каково быть на поезде!»
Мне стало тяжело думать, и мысль стала вязнуть в дурмане, а из помутневшего сознания вновь всплыло: имя, какое же у нее имя?
Я стал спрашивать Стива о его жене и постарался, насколько было возможно, подвести к моменту, чтобы он назвал по имени и мою супругу. Но плохо старался; Стив меня не понимал и всю дорогу называл ее «милашкой» и «женой достойного человека». Потом меня повели спать, и в роскошной спальне я только успел подумать: откуда такие хоромы, неужели все мяч?
Сон был глухим и глубоким, а разбудил меня резкий толчок и неприятный скрежет металла. Пространство вокруг меня резко сжалось, а потом увеличило нагрузку на мое тело. Предметы полетели от стены к стене, что-то зазвенело и разбилось вдребезги. Сам я стал тяжелее, а жена сидела в постели со страдальческим видом человека, которому на плечи взвалили мешок. В коридоре послышались беготня и шум голосов.
Жена слезла с кровати и, хватаясь за мебель, пошла к двери. До меня донесся голос:
– Дикари! Проклятый Прайд-Роял!
Жена что-то спросила, и ей в ответ:
– Не берем их, они неразвитые, мадам, желания у них дикие, хотят перещеголять себе подобных, и потому под колеса бросаются.
Я стал пробираться по обломкам мебели, а в это время поезд то трогался, то резко тормозил.
– Настоящая беда, – причитал Стив, – сегодня они всей кучей высыпали, массовое помешательство. Теперь из зарослей выскакивают самоубийцы. Дикое племя! Как из Прайда возьмешь одного – пошло-поехало, все пьянеют от ревности. Все из-за Свободного, тащите его сюда, пусть усмиряет самоубийц.
– Точно, он ведь был там главным! – донесся чей-то голос.
– Стой, – загремел я, – стоять, говорю! Я был тут главным, я и разберусь.
И дернул же меня черт, во мне взыграл основной аккорд Прайд-Роял – мотивчик, который невероятно усилился, когда я оказался в поезде.
– Я разберусь, тот был дезертиром. Свободный – это толстяк, его не признают.
Жена оказалась рядом и тревожно смотрела на меня.
«Как ее зовут, о боже мой»?
– Не надо, дорогой, это дикари, у них оружие, – говорили ее губы, но я слышал шепот ее сердца: «ты завоюешь нам славу, навечно станешь героем и предводителем людей!»
Я подарил ей сухой поцелуй, похожий на героическое прощание из пафосных фильмов местного кинотеатра «Эфир». Запутываясь в собственных ногах, я очутился в тамбуре и бросил взгляд назад – да, меня видят, следят за каждым моим шагом, действовать можно. О великая природа, о Прайд-Роял, о Поезд Желаний!
Мои движения превращались в шоу, а в поезде будто работали исключительные профессионалы шоу-бизнеса. Темноту ночи разрезал светильник – самый главный, тот, что впереди локомотива. Какой-то невероятной силой он был повернут вспять ради моего представления!
Я стоял на самом краю приступка вагона. Яркий свет, задевая меня, выхватывал из темноты стоящие вплотную к путям деревья, тени которых прятали дикарей, но со своего места я их видел. Казалось, там были все обитатели Прайда. Краем глаза я также заметил, что кто-то спрыгнул с поезда и присоединился к повстанцам. В это время за спиной стал реветь сын, а жена принялась его успокаивать.
«Неужели меня любит этот ребенок и на самом деле переживает, или это часть спектакля? Как бы я хотел, чтобы это было правдой».
– Это раб! – вырвалось откуда-то снизу. – Тащи его! Не успел я глазом моргнуть, как вокруг левой руки обвилась праща, все тело дернулось вперед от натяжения веревки, и только крепкая стойка левой ноги и мертвая хватка правой кисти за поручень помогли удержаться.
«Вот бы посмотреть в глаза смельчаку!»
Я дернул веревку на себя, и незнакомая фигура выскочила из тени. Дикарь отворачивал от меня свой взгляд и только обеими руками крепко держал веревку.
– Будем перетягивать канат!
