Затем она отсалютовала Бойлерплейту, на чьи круглые металлические глаза, не побоюсь сказать, навернулись капельки масла. Бойлер-плейт промокнул их салфеткой.
Лиза кивнула и улыбнулась Венделлу, он помахал ей в ответ.
Потом Лиза обвила руками профессора Кампиона, приподнялась на цыпочки и сжала его в объятиях – возможно, в последний раз.
Она двинулась к порталу – но на полпути остановилась, оглянулась и подошла ко мне.
– Прощайте, «покорный слуга» Эллиот. Я не уверена, что когда-нибудь пойму вас по-настоящему, но я недурно разбираюсь в людях и вижу, что у вас хорошее сердце.
– Да уж. Я, правда, не проверял его последнее время, но думаю, оно в порядке; вот простата беспокоит меня больше… да еще печеночные пятна.
Я протянул ей руку, однако она не обратила на нее внимания и нежно поцеловала меня в щеку.
Мы улыбнулись друг другу, и у меня выпала передняя коронка.
Затем она шагнула в портал и скрылась в грядущем.
В новой стране поднимется град,
Губитель возникнет из тьмы невпопад,
Свой первый роман накропает дурак,
И мненья сойдутся, что вышло ништяк.
– Пожар! Пожар! – кричал билетер. – Весь город полыхает!
И словно в подтверждение его слов, планетарий заполнился клубами дыма.
– Поторопитесь, мы должны убираться отсюда! – скомандовал Кампион.
– Венделл, что ты делаешь? Нам надо сматываться! – крикнул я.
Венделл сосредоточенно натягивал на себя маску Рузвельта.
– Если уж мне придется отправиться на жительство в то дерьмовое время, я хочу жить там белым человеком. И ходить в по-настоящему хорошие рестораны!
Я не винил его. Мы вчетвером кинулись прочь из музея.
Воздух снаружи был мутным и маслянистым. Мы посмотрели на юг, в сторону Западной улицы Центрального парка и ошеломленно замерли с отвисшими челюстями. Большая часть Нью-Йорка, включая Музей естественной истории, действительно была объята пламенем.
– Ух ты! Ну все, пропала архитектура, – сказал я. – Всей этой красотище – хана!
– И моей машине времени.
Некоторое время мы созерцали это ужасающее зрелище.
– Чем теперь займетесь, профессор? – спросил я.
– Думаю отправиться назад в сумасшедший дом Бельвю, если он еще цел, и продолжить работу.
– В Бельвю? Зачем вам возвращаться в эту дыру?
– Там не так уж дурно. У меня есть собственная комната, горячая овсянка, и это всего за два пенса – цена для Нью-Йорка просто неслыханная.
– Что? Вы платите за свое заточение?
– Разумеется. Тут все стоит денег, вы же знаете. Я даже надеюсь выкупить эту жилплощадь, когда наш дом станет кооперативом.
– М-м-да, наверное, это было бы неплохим вложением средств на будущее.
– Удачи вам, юноша. К нынешним временам приспосабливаешься не сразу, но вы справитесь, как сумел это сделать я. Держитесь только подальше от холодных закусок «Дельмоникос», и все будет прекрасно.
Кампион вскарабкался на плечи к Бойлер-плейту.
– Прощайте, Венделл, или, лучше сказать, господин Рузвельт!
Венделлу явно понравилось такое обращение. Он выпятил грудь и проорал:
– Вот это круто! Зашибись! За-ши-бии-сь!
– Давай через парк, Бойлерплейт, – распорядился Кампион. – Мне кажется, так короче.
Бойлерплейт кивнул мне и, словно говоря «до свидания», громко свистнул, выпустив струю пара. Можете счесть меня сентиментальным, но мне кажется, здоровенный железный чурбан успел полюбить меня за то время, что мы провели вместе. Кампион нажал кнопку на панели управления, и робот с пассажиром на плечах с грохотом потопал через улицу к Центральному парку.
У края тротуара они остановились, и Кампион крикнул:
– А еще – приятного вечера вам обоим!
Великий пожар 1882 года бушевал три дня и три ночи, пока не сдался под напором летнего дождя.
Большая часть города осталась лежать в дымящихся руинах. К счастью, «Дакота» выстояла, как и «Утюг», «Свиной жир и сухари Набиско», а также Салон Расовой Трансформации Конрада Рентгена.
