Она мчалась на пределе своих возможностей, как вдруг, споткнувшись о торчавший из земли камень, упала лицом вниз. Облако пыли поглотило ее. При падении она ударилась боком так сильно, что у нее перехватило дыханье и цветные круги поплыли пред глазами. Вся в ссадинах, лежа на земле, женщина корчилась от боли, и судорожно извиваясь и хрипя, пыталась прийти в себя. Откашлявшись, она зарыдала, словно потерявшийся младенец. Мать не знала более, где искать сына. Ее решительность рассеялась, и она не знала, что делать дальше. Физическая боль, усиливаясь в правом боку, напомнила ей прошлогоднюю ночь, когда ее супруг, вернувшийся поздно домой, без причины избил ее и напоследок пнул ее сапогом в тот самый бок, который болел у ней сейчас от падения. Воспоминания о супруге сейчас вызвали в ней лишь ненависть, тогда как раньше она боялась его. «Это ты во всем виноват!» – восстанавливая в уме свое прошлое, все тяготы и страдания, которые она терпела ради сына, она громко прокричала: «Это ты отнял у меня все! Все!».
Уже не чувствуя боли и страха перед своим мужем, женщина решительно встала на ноги. Взгляд ее был устремлен далеко перед собой и выражал решимость. Гордо подняв голову, она направилась в дом.
Отец Ифриса, сильно обессиливший от перенесенных потрясений, присев на ступеньку лестницы, собирался с силами, чтобы сделать последнее усилие и добраться до кровати в своей комнате. Он чувствовал, что у него резко подскочило давление. Он, изредка покашливая, тяжело и часто дышал. Голова потяжелела и, не переставая, кружилась. Тело, обычно послушное, отказывалось повиноваться. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Находясь в таком состоянии, отец, повернувшись, прислонился спиной о перила, так чтобы невозможно было упасть, и, запрокинув голову, стал дожидаться притока жизненных сил либо помощи, уповая и на то, и на другое.
Прошло не более двадцати минут, и он, ощутив в себе более или менее достаточно силы, тяжело и медленно, пошатываясь, встал и, опершись обеими руками о перила, стал подниматься по лестнице к себе. Задуманное давалось тяжелее, чем ему казалось, когда он сидел. Его желание прилечь превратилось в навязчивую идею. Ему понадобилось больше пяти минут, чтобы преодолеть меньше десяти ступеней. Когда оставалась последняя, он услышал внизу стук неаккуратно затворенной двери от железных ворот, а затем через некоторое время – шум твердых, решительных шагов, и остался ждать жену.
Картина, открывшаяся ему, испугала. Учитывая свое состояние, ему стало казаться, что увиденное попросту мерещится. Он весь дрожал и щурился, пытаясь вглядеться в лицо представшего привидения. Голова отца Ифриса продолжала кружиться, и, словно в забытьи, ему чудилось, что все это сон. Он всматривался до тех пор, пока не распознал в лице человека, представшего перед ним, черты своей супруги. Это ужаснуло его еще больше. Та словно восстала из ада и являла собою самого страшного слугу сатаны, олицетворяла дух мщения за все совершенные им грехи. Она стояла, безмолвно глядя на него… Видимо, пришла воздать ему по заслугам. Мать Ифриса выглядела в его глазах, словно призрак из страшного сна, которого как ни старайся, невозможно остановить. Вся в пыли и грязи, с ссадинами, в порванной одежде, залитой кровью от еще не успевших запечься, ран, с растрепанными волосами и горящим безумным взглядом, в котором читалось страстное желание растерзать мужа. Та, которую он привык видеть раболепствующей, смиренной и покорной его воле. Та, чей взгляд он почти всегда игнорировал, теперь смотрела на него как-то непонятно, страшно, жутко.
Холодок пробежал у отца Ифриса по спине. Он уже не чувствовал в чреслах недомогания. Он уже ничего не чувствовал, кроме ужаса. Отсутствие страха в ее глазах, который ему был так мил и которым он даже гордился, теша свое самолюбие, пугало его. Он никогда не видел ее такой. Ему и в голову не приходило, что бывают минуты, когда жена может сделаться столь непохожей на себя, как сейчас. Он чувствовал себя брошенным в яму с тигром. С животным, смотревшим на все, что попадает к нему, просто как на еду. И, словно обнюхиваемый зверем, стоя перед неумолимым палачом, отец Ифриса почувствовал всю неизбежность своей гибели. Инстинкт самосохранения, иногда противоречащий здравому смыслу, заставил его бежать от участи быть растерзанным, и он, повернувшись к ней спиной, приложил все усилия, чтобы справиться с последней ступенькой и скрыться в своем убежище – спальне.
