Не успев преодолеть последнюю преграду на пути к спасению, отец услышал шаги быстро поднимавшейся к нему супруги. Он обернулся. В одном, а затем и в другом глазу у него зарябило. Шатаясь, он стоял, крепко ухватившись за перила. И понял, что его бьют. Испытывая физическую боль от наносимых и, в его состоянии кажущихся существенными, ударов, он пришел в исступление. Однако не отпускал перила, боясь упасть и, покатившись по лестнице, расшибиться. Он машинально защищался от града ударов свободною рукою, и одновременно силился разглядеть супругу. Та пришла в остервенение. Она била его, вкладывая в каждый удар всю ненависть и боль, испытанную ею в прошлом, всю злобу, всю досаду за безвозвратно потраченные годы и загубленную молодость. Она без передышки молотила его кулаками, затем лупила ладонями, царапала, выдирала волосы на голове. В ней горело одно желание – выбить из него грешную душу. При этом она выкрикивала обвинения, наполненные яростью и злостью: «Будь ты проклят, изверг!!! Люцифер во плоти!!! Это ты во всем виноват!!! Ты у меня все отнял… все… Ты все погубил! Будь ты проклят!!! Гореть тебе вечно в аду, нет тебе прощения!!!»
Отец Ифриса не только испытывал физическую боль, но и переживал унижение. Тем не менее, как известно, всему наступает конец… Остановись мать чуть ранее – того, что произошло, можно было бы избежать. Побои, безостановочно наносимые супругой, а главное, неспособность противостоять своей женщине, совсем помутили ему разум. Словно ядовитая змея, накрытая ведром, по которому беспрерывно стучали молотком, доведенная до белого каления, он ринулся на жену. Будучи уязвленным и оскорбленным, к тому же избитым, он не видел другого способа, как только отомстить тем же самым способом – дабы восстановить потерянное достоинство, самолюбие и непоправимо попранную честь. Эта мысль, на секунду промелькнувшая в его голове, словно искра на пороховом складе, вызвала взрыв и придала сил сопротивляться столь неистовому натиску со стороны супруги. Уже не чувствуя боли, противостоя граду пинков и ударов, он, улучив момент, всем телом, будто пытаясь вышибить дверь, врезался в жену и сбил с ног. Та перелетела через перила и полетела вниз. Послышался тяжелый звук ударившегося о пол тела и хруст, похожий на звук сломавшейся сухой ветки.
Отец Ифриса быстро взглянул с лестницы вниз. Дрожь пробежала по всему его телу. Состояние, в котором он находился до ее прихода, с новой силой вступило в свои права. Колени подкосились, и отец присел на верхнюю ступеньку. Его глаза испуганно глядели куда-то вдаль, сквозь стены дома. Губы дрожали… Он испытал совсем иное чувство страха. Страха за свое, обреченное на медленную смерть, будущее. В месте, где мечтам не суждено сбываться, удовлетворение желаний под запретом, а тяга к свободе есть преступление, ибо свобода тебе больше не принадлежит. Да, это место, которое зовется тюрьмой, воочию предстало пред ним… Ему в мгновение ока представились все дальнейшие события: суд, обвинение в убийстве, срок, мерзкая тюремная одежда, зверские условия, строгий режим, когда все расписано по времени, ужасная пища, сокамерники – убийцы, насильники, воры, рецидивисты, и время, которое назло замедляет шаги. Пораженный своим представлением о будущем, отец Ифриса схватился за голову и стал, всхлипывая, повторять: «Конец… Это конец!»
Мать же Ифриса лежала неподвижно на полу, не подавая признаков жизни.
Впрочем, отец сокрушался напрасно. Сосед дядя Паша, проходивший мимо и состоявший в довольно неплохих отношениях с семьей, в частности с отцом Ифриса, заметил открытую дверь и услышал крики, доносившиеся изнутри. Дядя Паша был уже в летах, когда человек мысленно готовит себя к уходу в мир иной. Голова его была седа, он довольно сильно горбился, будто нес на спине тяжелый мешок, но при этом был ловок, легок и даже чересчур подвижен, словно и был задуман таким. Он знал семью Ифриса уже более двадцати лет. Дядя Паша был довольно наблюдателен и прозорлив и, несмотря на частые ссоры соседей, предпочитал не вмешиваться в чужие дела. Конечно, он знал про незаконные дела своего соседа и не скрывал того, что знает, но обещал не говорить никому и даже поклялся их дружбой.
В тот вечер дядя Паша был весьма удивлен при виде открытой двери, зная, что сосед, учитывая его деятельность, которая пробуждает в людях чрезмерную осторожность, как правило, не приемлет такого недочета. Да и крики показались ему более громкими, чем обычно. Увиденное привело дядю Пашу в недоумение. У него мелькнула мысль: а не случилось ли что, вдруг помощь требуется?.. И, немного поколебавшись, побуждаемый любопытством, он решился войти.
Разумеется, увиденное испугало дядю Пашу, но испуг прошел через несколько минут. Завидев своего друга, убитого горем и его решительное помешательство, дядя Паша бросился на выручку.
