Скорая помощь, как всегда, приехавшая много позже, чем было необходимо, увезла мать Ифриса. На расспросы о произошедшем дядя Паша отрапортовал, что произошел несчастный случай. Присовокупил также, что больная страдала внезапными головокружениями, вследствие чего оставшись без присмотра, при спуске по лестнице упала из-за низких, по пояс, перил.
Оставшись один на один со своим другом, дядя Паша увидел, что тот казнит самого себя. Сосед сокрушался в попытках добиться правды, но отец Ифриса был непоколебим в своем молчании и лишь изредка едва слышно бормотал: «Тюрьма, тюрьма!»
Разумеется, дядя Паша догадался сам о случившемся в первые же минуты, сложив увиденное и услышанное, он воспроизвел все в уме своем так, как событие произошло на самом деле. Единственной причиной, по которой он вызывал своего друга на объяснение и убеждал выйти из столь неуместного для сложившейся ситуации состояния (он понимал, что все произошло по вине отца Ифриса), было то, что кое-что не сходилось. «Отчего она вся в грязи? Отвечай, кому говорю! – сосед тряс друга за плечо и бил по щекам. – Где она руки да ноги разбила и одежду изорвала, а?» Попытки не увенчались ожидаемым успехом, и все, что ему удалось услышать, было: «Конец! Что же я наделал?! Тюрьма… тюрьма!..» Дядя Паша, тяжело соображая, обронил: «Да тя к стенке за это, да пуль не жалеть». Но отец Ифриса этого не услышал.
Позже наведывались сотрудники милиции – как же без них – и другие представители компетентных органов, в том числе из дома для ухода за тяжелобольными людьми. У отца Ифриса случилась горячка, несколько дней кряду он бредил, а потом и вовсе впал в беспамятство. Все хлопоты по дальнейшему устройству жизни обоих взял на себя дядя Паша. Он привел товарища – врача, которому на войне спас жизнь, убив немца, все же успевшего слегка чиркнуть сослуживца по горлу ножом. Этот товарищ не раз клялся дяде Паше со слезами на глазах в верности, заявляя об этом в самом высоком смысле и выказывая намерение при случае отплатить тем же. Клятва пришлась как раз кстати. Дядя Паша, воспользовавшись ситуацией, подговорил клятводателя засвидетельствовать, что подозреваемый – отец Ифриса тяжело болел накануне произошедшего. Словам именитого врача, учитывая действительно плохое состояние отца Ифриса, охотно поверили. От себя же дядя Паша отвел подозрения, сообщив в показаниях, что он сосед и друг и просто приходил проведать больного.
Телосложение дяди Паши было щуплое, старчески хилое, он словно съежился. Вдобавок его манера горбиться не оставляла выбора следователям, и те пришли к выводу, что он даже если бы и захотел, то не смог бы совершить данное преступление. Да если бы это даже и был он, сам мотив приводил сотрудников к абсурдному выводу. Внешний вид потерпевшей дядя Паша объяснил ее болезнью, проявлявшейся во внезапных приступах головокружения вплоть до потери сознания. И в красках рассказал про то, как встречал ее в еще худшем виде, чем в этот злосчастный день. Описал кровь и грязь, и синяки и также цитировал ее слова: «Да все хорошо, дядя Паша, с пригорка нашего упала да покатилась! Вы не волнуйтесь, ведь уж дошла до дома…» В конце показаний он присовокупил: «Наверное, в очередной раз шла по делам и с лестницы-то и упала, когда начался припадок».
Упомянутый пригорок действительно существовал. И дядя Паша был свидетелем того, как мать Ифриса действительно с месяц назад, возвращаясь домой, споткнулась и полетела наземь, да ушиблась так сильно, что не могла самостоятельно встать. И, вспомнив этот случай, когда вид соседки походил на тот, который можно было лицезреть в день несчастья, дядя Паша повторил историю, сыгравшую свою роль в следствии. Старик был умен и, припоминая, что в тот день было несколько глазевших зевак, сообразил, что их обязательно расспросят. Так оно и случилось, все свидетели в один голос подтвердили правдивость показаний дяди Паши, а некоторые и вовсе заключили, что старик никогда не лжет. Попытки установить наличие преступления оказались тщетными, и силовики пришли к единому мнению о несчастном случае. Но когда все уже шло к завершению, дядя Паша, разгорячившись, взболтнул лишнего, упомянув Ифриса, – но тут же, покрыв ложь новой ложью, указал, что сын давно не живет с родителями и находится за границей. Дело было закрыто.
Мать Ифриса, по воле провидения, которое сочло ее страдания на земле недостаточными, чтобы заплатить за билет в рай, выжила. У нее было сломано несколько шейных позвонков, и ее полностью парализовало ниже шеи. Цена ее билета за вход в рай оказалась, по мнению окружающих, намного выше, чем оно того стоило. Ее мозг отказывался принимать реальность, понимать настоящее и все с нею происходящее. Ее сознание воспроизводило лишь короткий фрагмент ее счастливого прошлого, но ему не удавалось оживить все воспоминания, превращая ее существование в адские муки и обрекая ее на вечные страдания…
